Счастливый хвост – счастливый я! - Ирина Всеволодовна Радченко
В школе учительница ругала Девочку, но изо дня в день история повторялась. Глупая Кошка даже называла про себя Учебник не Учебником Математики, а зловредным, злокозненным Атиком, из-за которого страдает Девочка. Та иногда даже приходила с едва заметными следами слез – в такие дни Кошке приходилось подсаживаться близко-близко к ее лицу и умывать, потому что люди не умеют умываться сами. То есть, конечно, умеют – ходят в ванную, где подставляют руки и все части тела под злые мокрые струи. Но только после воды ничего не отмывалось. Печаль оставалась печалью, горе – горем, двойка – двойкой. Наверное, Девочка что-то такое подозревала, поэтому умывалась не слишком старательно.
Иногда Мама даже сердилась и говорила: «У тебя рот в зубной пасте, ты что же, не смотришься в зеркало?»
Девочка на самом деле никогда не смотрелась в зеркало, этому тоже научила Кошка. Если будешь смотреться в зеркало, то непременно увидишь Другую Кошку или Другую Девочку. А на них нельзя смотреть.
Перечисляя друзей Кошки, мы не назвали саму Девочку. Но только нельзя же, в самом деле, ее называть после Лилового Лиса, Сухой Макаронины, Пчелки и Учебника?.. Потому что она была лучшей подругой Кошки, самой лучшей, самой первой.
Однажды, когда Девочка пришла домой и плакала особенно громко, Кошка решила проучить зловредного Атика.
Ночью она запрыгнула на подоконник.
Атик спал.
Делал вид, что спит – ведь учебники никогда не спят.
И тогда Кошка сделала страшное – она сбросила его с подоконника. Атик и закричал только: «Спасите!» Но учебники не умеют так кричать, чтобы их слышали. «Будешь еще так? – повторяла Кошка. – Будешь?»
Ведь каждый из нас родился для самого важного, самого хорошего дела, и твое дело – быть на уроках математики, на то ты и учебник. Если бы я была учебником, то не пропустила бы ни одного занятия, ни единого. Даже если горло болит. Даже если…
Проснулась мама и подошла к окну. Она сразу поняла, что произошло.
– Ах ты Глупая Кошка, – сказала Мама без злости.
Сухая Макаронина и Лиловый Лис аплодировали беззвучно.
Утром Атик сам прыгнул в синий портфель Девочки и с тех пор всегда хорошо делал свое самое важное дело.
Как Кошка отращивала когти
Раз в две недели Мама садилась на бортик ванны и занималась ногтями – этими человеческими когтями, тонкими и беззащитными. Она долго скребла их специальной маленькой когтеточкой, подрезала ножничками, потом покрывала блестящим серебристым лаком. Вернее, он был все время немного разным, но кошке все равно казался серебристым.
Серебристо то, что красиво.
Зеркало.
Рыбка.
Вода далеко-далеко за окном, о которой она уже знала – большая, глубокая вода.
Потом Мама выходила из ванной и слегка встряхивала руками, сушила лак. Тогда ей некоторое время ничего нельзя было делать, она даже просила Девочку вымыть чашки и включить свет.
И тогда Глупая Кошка подумала: а почему у нее нет такого времени, когда ничего нельзя делать – запрыгивать на подоконник, дразнить Сухую Макаронину, гонять по полу упавшие резинки для волос? Может быть, она тоже будет долго вальяжно сидеть на подлокотнике кресла, дуя на свежий застывающий лак?
Но для того, чтобы добиться такой необыкновенной, маминой длины, когти следует отрастить.
И Кошка отращивала.
Отращивала целый час. Потом еще час. И еще.
В конце дня, потеряв терпение, она забежала в ванную и хотела уже взять мамину когтеточку, когда поняла, что когти у нее совсем не выросли, а значит, их бессмысленно покрывать блестящим серебристым лаком.
«Получается, у меня не будет ничего красивого», – подумала Кошка.
Такого, как рыбка.
Как далекая вода.
Но вечером Атик, Учебник Математики, увидев пригорюнившуюся Кошку, сказал – не плачь, я подарю тебе серебристый грифель от карандаша (грифель давным-давно кто-то оставил между страницами, потому что учебник был библиотечным, вечно-передаваемым-из-рук-в-руки).
Кошка долго сомневалась, стоит ли ей брать грифель, но потом решилась.
Он был совсем серебряный.
Как Кошка смотрелась в зеркало
Всё изменилось с той поры, как Кошка стала дружить с Атиком – он стал таким умным, серьезным, когда стал хорошим учебником. Он показал ей геометрический фигуры: теперь Кошка узнала, что эта, похожая на юбочку, называется трапецией, а другая, напоминающая другую юбочку – треугольником. И настолько Кошка увлеклась устным счетом, сложением и вычитанием, что Атик даже сказал: «Ты можешь не быть больше Глупой Кошкой, если не хочешь. В конце концов, откуда глупая может знать о трапеции?»
Вначале Кошка очень обрадовалась.
Можно больше не быть глупой, раз даже Атик признает – а он очень, очень придирчив, особенно после того, как сам вернулся в школу. Кажется, он даже сам сделался умнее и толще после возвращения к занятиям.
Но однажды Кошка подошла к зеркалу и увидела в нем Глупую Кошку – не круг, и не трапецию, и уж точно не треугольник.
У Глупой Кошки была красивая снежная шерсть, похожая на облако сладкой ваты, миндалевидные голубые глаза, аккуратные вибриссы, немного вьющиеся после того случая с газовой плитой, о котором мы расскажем позже.
У Глупой Кошки были мягкие уши без кисточек.
«Но ведь это мое имя, – подумала она, – я просто узнала немного больше и узнаю еще».
И Другая Кошка подмигнула ей из зеркала.
Лис болеет
Лиловый Лис заболел. Это было сразу видно.
Был лиловый, а стал светло-сиреневый, серый почти, какой-то не такой. Кошка потрогала лапой его ровный мягкий лоб – не горячий, но кто знает, какой температуры должны быть лисы? Может быть, для него обыкновенная кошачья температура – сильный жар?
Кошка сказала Девочке, но та последнее время меньше интересовалась Населением подоконника – во втором классе начались по-настоящему интересные уроки, новые люди. Роза Петровна, только что из педагогического института, пахнущая леденцами и медовой акварелью.
– Лис больной, – два раза мяукнула Кошка.
Девочка рассеянно кивнула, что-то вырисовывая в альбоме. На завтра задали нарисовать окно, но кто знает, как нарисовать окно? Оно же прозрачное, его нет. Или имелось в виду то, что за ним? Но за ним нет ничего интересного, поэтому Девочке совсем не хотелось рисовать.
– Лис больной, – мяукнула Глупая Кошка и Сухой Макаронине, и Пчеле. Макаронина сочувственно покивала, чуть не сломалась, бедная.
