Счастливый хвост – счастливый я! - Ирина Всеволодовна Радченко

Говорят, кошки эволюционно стали больше походить на младенцев, чтобы люди крепче к ним привязывались. Отсюда громкое мяуканье, похожее на плач, и большие глаза.

У Мистры очень большие глаза. На видео ей два месяца. Она сначала смотрит мимо камеры, на оператора – как бы прицеливаясь. Приподнимает головку, проверяя, смотрит ли он. Потом пробует лапками штангу, по которой ползет навстречу. Лапки скользят, а коготки еще слишком короткие, чтобы уцепиться. Она замирает в нерешительности, снова поднимает глаза – и смотрит.

Если бы у кошек был свой Диккенс, прототипом его Оливера Твиста была бы Мистра. У нее было три брата, все рыжие. Весь помет выбросили на жаркий августовский пустырь, когда им еще не было и пары недель. К животным в Грузии отношение не очень хорошее, и перспективы у беззащитных котят были не очень – они могли умереть от голода, от жажды, быть съеденными сворой уличных собак или попросту выброшенными на помойку. Но им повезло, они выжили. Днем люди приносили им еду, а ночью котята жались друг к другу, спасаясь от холода, а Мистра умывала братьев, чтобы им было не слишком тревожно.

Потом их забрали на передержку. Котята разошлись – все, кроме Мистры. Трехцветок в Грузии не ценят, ценят рыжих котов – считаются счастливыми. Мистре не везет: котят много, чаты переполнены объявлениями о продаже или передаче в добрые руки. Наконец откликается женщина – но она в Батуми, питерские ребята с передержки не уверены, как ее отправлять.

Когда я прихожу знакомиться, то ожидаю, что Мистра будет вести себя как Эльса в свое время. Шипеть, ходить кругами, аккуратно принюхиваться.

Но Мистра бросается обниматься, играть и кусаться, стоит мне приблизиться. Она лезет мне на колени, потом – на плечи, падает в воротник худи, потом вытягивает маленькие коготки и снова лезет по плечам. Потом она заглядывает мне в лицо и обнюхивает – начиная почему-то с глаза.

В общем, мы друг другу понравились.

Чего не сказать об Эльсе с Мистрой.

Проблема была не в Эльсе, хотя она новую кошку и не вполне спокойно восприняла.

Проблема была с Мистрой, потому что для ее бешеной энергии не было такого контейнера, который мы с Эльсой могли бы предоставить. Я вообще не уверен, что в первые месяцы Мистра спала – она играла круглыми сутками, и даже спать с ней в одной комнате было тяжело, потому что среди ночи тебя могли начать кусать и царапать.

Эльсе тоже доставалось, потому что вместо спокойной подружки она получила трехцветный огненный шар, сносящий все на своем пути и требующий все время играть. Его сдержать не могли никакие мои попытки разделить комнаты или делать барьеры. Мистра легко их все перепрыгивала или пролезала – ей нужно было попробовать все на ощупь, везде оставить свой запах, словно от этого зависит ее жизнь.

Больше у нее не будет страшной коробки под палящим солнцем, теперь у нее будет только свобода, за которую она будет цепляться когтями, зубами, а если потребуется – то и хвостом (во всяком случае, она до сих пор старается так делать, когда запрыгивает на верхушку душевой двери и пытается там удержаться).

Если свобода Эльсы – чувство границы и собственного тела, свобода Мистры – в возможности бегать, драть то, что можно подрать, залезать по мебели и шторам до потолка и пробовать мир на ощупь. Даже если это потребует сбросить на пол стакан с карандашами, или все зарядки, или вазу – у свободы нет границ.

А еще она любит сворачиваться на коленях калачиком и мурчать. Или ложиться в ноги, когда ты спишь. Или тереться щекой о щеку.

И очень не любит сидеть в переносках. Как будто внутри нее еще живет воспоминание о тесной коробке и холодных ночах. Я бы хотел лишить ее этого воспоминания – но не могу. У любви тоже есть границы.

* * *

Египтяне верили, что богиня с кошачьей головой Баст может прийти на защиту бессильных, когда им требуется помощь. В первую очередь, конечно, к кошкам.

Я не знаю, что произошло той ночью в аэропорту, на маленьком пятачке между двумя кошками, мной и Иракли. Может, Иракли утомился на смене. Может, Баст положила мягкую лапу на плечо и мяукнула: «Пусти их».

А может, сердце оказалось сильнее правил авиакомпании. В конце концов, ее офис где-то там, в сонной Европе, а мы, живые, отчаявшиеся, были здесь.

«Ладно, – сказал Иракли, глядя мимо меня. – Но если вас снимут с рейса, я не при делах».

* * *

Я бы мог написать красивую сказку.

О кошке, которая приходит к девочке, у которой недавно умерла кошка.

О девятой жизни котенка.

О доме, в котором люди меняются, а кошка остается и ведет хронику их исчезновений.

О магическом кошачьем ордене, который охраняет дома хозяев от домовых.

О коте, который научился говорить, но разговаривает только во сне.

И это были бы хорошие, добрые истории – с драматургической вязью, неразрывной цепью актов, красивой кульминацией и трогательным финалом.

Но во время катастроф хватаешься не за сюжет, а за спасительное: за тепло, за взгляд, за дыхание рядом.

Это не сказка. Просто одна из тех историй, что случаются, когда никто не сбегает.

Когда кошка держится – даже если боится.

Когда человек остается – даже если устал.

Когда кто-то не отворачивается – даже если может.

Я хотел бы уметь закончить эту историю. Провести линию, поставить точку, сказать: вот здесь финал.

Но у этой истории нет финала. Это просто кусочек жизни, в котором мы – я, Эльса и Мистра – уцелели чуть дольше, чем ожидали.

Кошки учат, что, если тебе есть о ком заботиться и с кем быть рядом, – этого уже чертовски много. Даже если вокруг эмиграция, чемоданы, очередной переезд, ночной аэропорт и мокрый корм с невкусным запахом.

Потому что держаться друг за друга – даже сквозь панику, усталость и переноску не по габаритам – это и есть любовь.

И да, в этот раз мы-таки улетели.

Александра Шалашова. Несколько историй о Глупой Кошке

Самое важное и хорошее дело

В Самаре, на улице Степана Разина, в красноватом кирпичном доме, жила Глупая Кошка. У нее было много друзей: Лиловый Лис, немного выцветший от солнца и ветра, Пчела, измеряющая температуру на улице, Учебник