Не прячьтесь от дождя - Владимир Алексеевич Солоухин

Стадо постепенно передвинулось по косогору, и когда я шел через место, где недавно оно паслось, то около можжевелового куста обнаружил две бутылки из-под той ядовитой дряни, которая у питоков называется «красно вино», по магазинному ассортименту — портвейном, а в народе теперь — чернилами.

В другой раз я столкнулся с Анатолием лицом к лицу. Я сказал ему «здравствуйте».

— Здравствуй-то здравствуй, — ответил Анатолий, — да что мне теперь делать?

— А что такое?

— Скоро пять часов, пасти мне до десяти, а магазин в шесть часов закрывается. Что делать?

Я растерялся и ничего не ответил.

— Слушай, — озарился вдруг Анатолий, и лицо его посветлело, похорошело. — Может, ты побудешь здесь с моими коровами, а я сбегаю в магазин.

— То есть как?

— Да ты не бойсь, они смирные. А я сейчас быстро, я ведь… как лось… двадцати минут не пройдет…

Подивившись такому предложению, я, однако, от него наотрез отказался.

— А что же мне делать? — обреченно спросил Анатолий.

— Скотину пасти — вот что делать!

— Пожалуй, и правда. Ничего больше не остается.

Третья встреча с Анатолием произошла в иных обстоятельствах. Она раскрыла мне Анатолия в новом свете, после нее-то я и надумал написать эти заметки. Встреча произошла в деревне Останихе, на лавочке, перед домом Виктора Ивановича Жилина. Но надо теперь коротко рассказать, кто этот Виктор Иванович, как он очутился в Останихе, как я оказался на лавочке около его дома.

Некогда, на моей еще памяти, Останиха была одной из обыкновенных, полноценных деревенек, расставленных по речке Ворще и окружавших наше село.

Процесс исчезновения с лица земли тысяч и десятков тысяч российских деревенек не обошел и Останиху. Постепенно исчезли амбары, сараи, баньки, потом, словно ослабевшие зубы, стали выпадать и дома. На месте выпавшего зуба остается пустая десна, на месте выпавшего дома — крапива. В сущности, тоже пустое место.

Тут обозначился другой, встречный, хоть и не равноценный, процесс. Некоторые городские люди, пенсионеры, полковники в отставке, художники (в особенности), стали покупать опустевшие, но еще не сломанные дома. Говорят, на севере, в Вологодской, Архангельской областях, огромный домино со своими дворами, клетями и подклетями можно купить за двести — триста рублей.

В Останихе осталось в конце концов четыре дома. Два стоят заколоченные, в одном живет местная старуха, а один дом купил московский полковник, дирижер военного оркестра Виктор Иванович Жилин.

В Москве он, может быть, и дирижер, управляющий целым оркестром, и вообще (как полковник) имеет определенное значение, в Останихе же оказался бесправным и беспомощным «дачником».

Предыдущий председатель колхоза, Быков, всячески притеснял и допекал останихских жителей: старуху и семью Виктора Ивановича. Председателю не терпелось сломать остатки деревни, выкорчевать сады, деревья и запахать то место, где сотни лет стояла Останиха. Этакий зуд все сровнять и все запахать.

Мало того, что в Останиху не провели электричества, председатель запретил колхозному кладовщику продавать баллоны с газом останихским жителям. Однако и старуха и Виктор Иванович упорно выдерживали все притеснения, не дрогнули, сидя с керосиновыми лампами, и ухитрялись доставать газ где-то на стороне. Все искупали близость речки, промытый росами воздух и полная тишина. Если у нас в селе постоянно тарахтят трактора и автомобили, то там, в Останихе, — ни одного лишнего звука.

Виктор Иванович через два дня на третий ходит к нам в село за молоком и в сельмаг. Мы познакомились, и выяснилось, что музыкант-полковник любитель шахмат. Это можно расценивать как находку. Иногда после работы, часов в пять-шесть, я иду через лесок, через речку, через заболотившийся кочковатый луг в Останиху, и мы, устроившись на улице перед домом, сражаемся дотемна. Я стараюсь сесть за уличным столом так, чтобы если поднимешь взгляд от шахматной доски, то видеть бы дальние холмы, косогоры, перелески, весь наш, что называется, ландшафт. В данном случае на другом берегу речки, на зеленом косогоре, я видел еще и наше сельское стадо, только вот не видел почему-то пастуха Анатолия.

Мы расставляли фигуры на доске, а Виктор Иванович рассказывал между тем, как хорошо, от души он вчера вечером посидел здесь же, на лавочке, и поиграл на своем кларнете.

— Стих какой-то нашел, — говорил Виктор Иванович, — часа полтора без перерыва играл, отвел душу. Вы не слышали?

— Я вчера перед вечером дома сидел. Конечно, если бы гулял, не мог бы не слышать.

— Да, здесь тихо. Дверь скрипнет, а в другой деревне слыхать. Или звякнет ведро… Ну ладно… Какой, значит, у нас счет?.. Начнем скромненько: е2-е4…

— Знаем мы вашу скромность… Палец в рот не клади.

— Ого, что-то новое в теории шахмат!

— Главное — напугать…

Так, с репликами, со словечками, с подковыркой, начали мы новую партию, и только игра стала обостряться, как, взглянув налево вдоль бывшей Останихи, я увидел, что к нам быстро, целенаправленно приближается пастух Анатолий и что он, разумеется, под хмельком.

Я тоже выпиваю иногда, и каждый человек в это время волен относиться ко мне, как он хочет, но должен признаться, что ежели трезв, то пьяных собеседников не люблю. Не только потому, что вся беседа с его стороны сводится к известному: «Ты меня уважаешь?», не только потому, что беседа с пьяным не может не быть односторонней, ибо он жаждет высказаться и вовсе не хочет слушать, но и потому, что начнет дудеть в одну и ту же дуду — какой ты распрекрасный и простецкий человек, либо, напротив, какой ты плохой и зазнавшийся.

И того и другого довольно найдется в каждом, но, когда все уж ясно («Да, да, я такой человек!»), все равно берут тебя за грудки и, дыша тебе прямо в рот и нос отвратительным перегаром и обрызгивая тебе губы слюной, продолжают долбить одно и то же… Нет, увольте! Тогда я вовсе не хочу быть прекрасным и простецким. Пусть уж я буду лучше зазнавшимся…

Между тем Анатолий приблизился. Во-первых, помешает сейчас играть… Довольно бесцеремонно он сел на лавочке рядом со мной (даже пришлось мне подвинуться) и вдруг, обратившись к Виктору Ивановичу, восторженно начал говорить:

— Эх! Кто это вчера здесь играл? Эх! Это ты, наверно, играл, больше некому. Я никогда и не слыхал, что так можно играть. И на чем же это? Нет, я не уйду, пока ты не сыграешь. Не уйду — и не проси. Умру, а не уйду. И на чем же это можно так играть? Ты мне хоть покажи эту штуку, на чего она хоть похожа. Гармонь, что ли, какая особенная? Эх!