Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
Маша выдыхает. Сколько слов! И надо же было излить душу человеку, с которым она знакома всего полчаса. Но глаза Роберта светятся пониманием и участием. Он выдерживает полуминутную паузу и говорит:
— Я сразу заподозрил, что вы — умная. Вы это подтвердили. Удивительная девушка: и очарования, и разума вам не занимать у подруг.
— Скажите это моим подругам, — отзывается Маша со вздохом.
— У неординарной женщины подруг быть не может, — огорошивает её незнакомец.
— Ну, как вам сказать, — пожимает плечами Маша.
И вдруг, неожиданно для себя, выпаливает:
— Наверное, у меня их и нет…
«Как это — нет подруг?» — мысленно возражает Маше тонкий голосок, похожий на Любашин. «Да… действительно… Может, мне просто хочется жалеть себя, растравлять свои обиды? Но на кого обижаться, да и зачем? Не на Люську же. Смешно и глупо, Люська — это детсад».
Маша делает над собой усилие и прогоняет нехорошие мысли.
Роберт ловит такси и довозит её до дома. Однако расставаться совсем не хочется, и они до закрытия пьют кофе в баре ближайшей гостиницы.
Маша никогда не бывала в подобных местах, но у Роберта есть валюта, есть какой-то документ и, конечно, сияние вокруг макушки. Их почтительно пропускают и проводят к окну, где свободен столик на двоих.
Мама в больнице. Отчиму плевать, где она задерживается. Да и Маше, если честно, плевать на отчима. На вопрос Роберта, не нужно ли ей позвонить домой, Маша энергично трясёт головой. Не рассказывать же про мамин рак и про то, что родного отца Маша знать не знает.
Маша ловит на себе взгляды ночных посетителей и спохватывается: она ведь не переодела полупрозрачную блузку, в которой танцевала. Феерическую юбку пришлось сменить на традиционную, уместившуюся под узким пальтецом, а вот блузка…
Впрочем, какое ей дело до чьих-то взглядов? Она сидит с самым красивым мужчиной не только в этом баре, но и во всём Питере. Она — Маша Иванова, лучшая исполнительница роли Кармен на любительском уровне. А кому что не нравится, тот пусть засунет своё недовольство подальше.
— Вот ты мне столько комплиментов наговорил, — замечает она. — Но я же не слепая, каждое утро вижу себя в зеркале. Ну, не красавица, что поделаешь. У меня неправильный нос и тонкие губы. Мои волосы не вьются, хоть сутки держи на голове спиральные бигуди. Да, я умею нравиться, потому что танцую, потому что уверена в себе. Потому что — женщина… Но ты ведь знаешь сам, что мужчины больше реагируют на миловидное личико, чем…
Тут Маша сконфуженно замолкает. Роберт так хохочет, что чуть не опрокидывает бокал.
— Глупышка! Кто тебе сказал такую чушь? Нет, ты меня послушай. Мужики делятся на три группы. Одним нравятся женские ножки, другим — бедра, третьим — грудь. И ни один не обращает внимания на лицо. Поняла?
— Что, правда? — Маша верит и не верит.
Роберт сидит напротив и улыбается.
— На тебя найдутся ценители в каждой группе, — говорит он.
И, глядя в глаза Роберту, Маша чувствует: она глубоко счастлива. Впервые за всю свою семнадцатилетнюю жизнь.
О депрессии и не только
Люся выбивается из сил, пытаясь работать и учиться. За ужином, клюя носом над тарелкой с пюре и сосиской, она вяло рассказывает родителям сон. Сюжет таков: она, Люся, ходит по зданию университета и ищет кровать, чтобы прикорнуть и поучить возрастную физиологию. Иногда ей попадается свободная кровать в каком-нибудь не очень шумном, не прокуренном закутке. Но стоит Люсе устремиться вперёд с намерением прилечь, как её кто-нибудь непременно опережает. Люся плетётся дальше. Она даже во сне чувствует сонливость и ломоту в уставших ногах. И бесконечные коридоры, лестницы, огромные аудитории. В них рядами стоят кровати, кровати, кровати, но — ни одной свободной.
— Кошмар какой-то, — плаксиво жалуется Люся. — В который раз снится эта галиматья. Я уже не могу этого видеть.
— Сны студента, — усмехается папа.
А мама неожиданно говорит:
— Людмила, может, ты бросишь свою работу в больнице? У тебя и так большая нагрузка. А платят всё равно копейки.
Люся упрямо качает головой:
— Мама, это же дефектологическая практика!
Про то, что она также трудится телефонисткой в сомнительной фирме, родителям нельзя заикаться. Тогда они точно вынудят Люсю бросить работу, как одну, так и другую. И она останется без карманных денег. Хотя главное, конечно, не деньги. Люсе и так еле удалось убедить родителей разрешить ей работать в больнице полную смену. Теперь она может проводить с Томасом целые сутки. Правда, у неё меньше дежурств, чем у Томаса, поэтому половину своего рабочего времени он проводит с нею, а половину — с рыжей Катькой. Люся готова придушить Катьку, но вынуждена мириться со сменщицей. Куда деваться…
Люся уже понимает: из конторы под названием «АД» нужно валить.
Знала бы мама — что бы сказала? Люсина мама Алла Валерьевна — полнотелая красавица средних лет, матрона с мозгами Склодовской-Кюри. Люся постоянно чувствует её насмешку и неодобрение. При этом Люсе кажется, что мама ничего от неё не ждёт, не возлагает на дочь никаких надежд. По поводу тройки, поставленной Белинской, Алла Валерьевна сухо бросила: «Тебя никто не тронет. Скажи спасибо отцу». (Следует отдать должное отчиму, вырастившему Люсю с пелёнок: он был строг в воспитании, но не устраивал сцен из-за троек, считая, что есть пороки похуже неуспеваемости — например, лживость, корыстолюбие и распутство.) Найдя в гардеробе дочери кружевное бельё, Алла Валерьевна скептически произнесла: «Униформа для современных старлеток?» А когда Люся совместно с Любашей приняла участие в предвыборной кампании какого-то депутата — девочки собирали на улице подписи граждан и расклеивали агитационные листки, — Алла Валерьевна поинтересовалась: «Кто тебя надоумил ввязаться в такое грязное, дурно пахнущее дело? Малиновская? Что ж, я и не сомневалась…»
Впрочем, против Люсиной работы в психушке мама не возражала. Только однажды заметила: «Для того чтобы приносить пользу людям, нужно хоть что-то из себя представлять». Пару раз она предлагала
