Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная

А Люся — какой она предстала перед подругами?

«У тебя был такой высокомерный вид, — сказала ей потом Ангелина. — Ты словно говорила своим видом: да, вот она — я, не хотите — не ешьте!» А на самом деле Люся попросту проглотила язык, отчаянно боясь: вдруг эти яркие, ни на кого не похожие девчонки не примут её в подруги.

«А ведь Машке очень плохо сейчас…» — вдруг отчётливо понимает Люся. И жалость к подруге, которую она совсем не привыкла жалеть, пронизывает её, как двумя часами раньше жалость к Любаше.

Мать и дочь

Зима в этом году на редкость морозная и колючая. И то, что творится на улице за хилыми оконными рамами, созвучно душевному состоянию Любаши. Она заклеивает рамы полосками мыльной бумаги. Это уже второй слой; одного оказалось недостаточно. Поэтому Любаша конопатит щели в окнах комочками ваты. Рукам холодно, и Любаша потирает ладони, дует на окоченевшие пальцы.

Любашина мама Ирина Сергеевна, которую всё окружение зовёт Ирочкой, лежит на тахте, укрывшись клетчатым пледом. Расцветка пледа называется «электрик», тот же оттенок имеет и плафон торшера. Торшеру много лет, он был совсем облезлый, но его реанимировали Любаша с Ирочкой, смастерив плафон.

Внешне Ирочка представляет собой женский тип, который Люсина мама называет «выдра». Она пухленькая крашеная блондинка с «мокрой» химией. Мелкое лицо в вечернем освещении сойдёт за девичье. Однако солнечный свет беспощаден к Ирочке, поэтому она предпочитает сумерки рассветным часам.

Ирочка читает роман Сидни Шелдона, курит, стряхивая пепел в плоскую перламутровую раковину на журнальном столике. Вдруг, отложив роман, садится, ищет ногами плюшевые тапки, внимательно смотрит на дочь.

— Любик, тебя не тошнит? — спрашивает она слабым голосом.

Любашин силуэт на фоне окна выглядит прозрачным, как ледяная аппликация.

— Пока нет, мамуль. Не замечала.

— Может, всё и обойдётся, — говорит Ирочка и вздыхает: — Ты никуда сегодня не идёшь?

— Нет, не пойду, голова болит, — отзывается Любаша.

— Это от холода. Я вот тоже полутруп… Съешь витаминку?

— Не-а.

У Любаши одно-единственное желание: доклеить окна и отправиться в ванную со своей любимой книгой «Птичка певчая». Оттаять в горячей воде, в которой она любит растворять брусок хвойного экстракта. Добавить пригоршню пенящейся морской соли из вычурной баночки (новогодний подарок Ангелины, ей сестра привозит) и полежать, расслабляясь, забыв про всё, что происходит снаружи.

— Ты обедала?

Ирочка зевает, поводит плечами и закутывается в плед.

Ирочке постоянно холодно. У неё пониженное давление, её мучают приступы слабости и головокружения. Кажется, что Ирочкина кровь ползёт по венам медленно и печально, как мелководная речка — по узкому каменистому руслу. Глядя на эту бесцветную маленькую женщину, трудно представить, что ещё каких-нибудь пятнадцать лет назад Ирочка была точной копией Любаши: живая, непоседливая, смешливая. «Опарышев отнял у меня вкус к жизни», — жалуется она подругам и дочери.

Опарышев — это фамилия мужа, которого Ирочка на дух не переносит. И мать, и дочь считают, что фамилия отца семейства вполне ему соответствует. Поэтому год назад, получая паспорт, Любаша тайком от отца взяла себе девичью фамилию матери — Малиновская.

— Обедала, не волнуйся, — отвечает Любаша. — Мы с девчонками заходили в кришнаитское кафе.

Любаша улыбается, вспомнив, как они сидели впятером в своём любимом кафе и ели свекольник без мяса, салат со шпинатом, сдобные палочки с тмином и мороженое. Играла дребезжаще-разбитная музыка, навевая образы кришнаитов, снующих весёлыми толпами по Невскому, пляшущих и колотящих в бубны. На зелёных стенах висели изображения кришнаитских святых. Люди обедали за маленькими круглыми столами с томиками Бхагавадгиты, поглощая, помимо постных и сладких блюд, духовную пищу.

«Троицкий мост» девяностых — заведение манерное, для посвящённых. Студенты чувствуют себя там не в своей тарелке, но всё-таки ходят, приобщаясь к особой ауре, вкушая священную экзотику.

А вот Люське безбашенной всё нипочём! Сегодня, например, она взяла на стойке книгу благодарностей и всю её исписала отзывами: «Ваша сосиска в тесте оставляет желать лучшего. Где мясо?», «Приготавливая борщ без свинины и чеснока, вы грубо нарушаете технологию одного из важнейших блюд украинской кухни. До побачення, Людмила Кириченко», «Я с сентября ваш постоянный клиент, но до сих пор не видела живого кришнаита. Безобразие, я буду жаловаться далай-ламе!»

«При чём тут далай-лама?» — вопрошали подруги, утирая слёзы от смеха. «А кому жаловаться? Не Бхактиведанте Свами Прабхупаде же? Ну, то-то».

Любаша хохотала так, что подавилась, и её долго хлопали по спине. Даже обычно томная Софа развеселилась. А вот Маша разозлилась на Люську. «Дождёшься, что тебя где-нибудь побьют, — мрачно предрекла она. — И я, во всяком случае, с тобой больше никуда не пойду». «Надо уважать чужую веру, дорогая», — наставительно произнесла Ангелина, поспешно убирая с лица улыбку. «Да я вроде и не касалась ничьей веры…» — «Ну, ходишь же сюда с нами. Жрёшь их стряпню! — взорвалась Маша. — Тебе что, тут не нравится? Или смысл только в том, чтобы выпендриться, показать всему миру, что есть такая Люся Кириченко, оригинальная и неотразимая?» Подруги попытались урезонить Машу; Люська же не нашла ничего лучше, чем всерьёз на неё обидеться. Она поссорилась с Машей, обозвав её «мелочным тираном» и «командиршей».

Любаша мрачнеет. Вроде и помирили девочек, но…

Люся и Маша теперь каждую минуту готовы сцепиться друг с другом.

— Что-то ты погрустнела, доченька, — замечает Ирочка. Любаша садится рядом с матерью, обнимает за плечи, кладёт голову ей на плечо.

— Мамочка, я так стремительно куда-то лечу, — признаётся она; сейчас девушка совершенно не похожа на жизнерадостную, разбитную Любашу, какой её знают подруги. — Ничего не понимаю. Чего хочу? Что и зачем делаю? И этот тип в Доме мод. Ну почему я с ним поехала? Я ведь не влюбилась в него. И мои подруги… Они ругаются, а мне плакать хочется. Вот рассорятся Маша и Люся — и я не смогу больше дружить с Люськой…

И, произнеся эти слова, Любаша вдруг понимает: она уже подсознательно сделала выбор.

— Да, Любочка… Юность — страшное время, — вздохнув, соглашается Ирочка, которая внимательно выслушала всю тираду.

— Мама, а ты была когда-нибудь счастлива?

Ирочка не успевает ответить: из прихожей доносится звук поворачиваемого в замке ключа, и тут же — хлопок двери.

— Опарышев, — выдыхает Ирочка.

И крепче прижимает к себе дочь.

Из прихожей доносятся звуки возни, вдруг грохот… Две съёжившиеся на диване женщины понимают: отец семейства опять явился пьяный.

В квартире две комнаты. Когда-то у Любаши была детская, но уже давно в эту светлицу выросшей дочери переехала мама. Они не