Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
— Поесть ему, что ли, подогреть? — вслух размышляет Ирочка.
— Сам пусть разогревает, — отвечает Любаша с нетипичной резкостью в голосе.
И, поймав печально-затравленный Ирочкин взгляд, порывисто обнимает её и произносит тихо, почти шёпотом, прямо в ухо:
— Мама, знаешь, что я придумала? Давай уедем с тобой куда-нибудь. Навсегда от этого всего, в маленький городок. У тебя же есть сберкнижка. Купим домик…
— Опять маниловщина, — укоризненно говорит Ирочка.
Но кукольные губки непроизвольно улыбаются идиллической картинке, которую нарисовала ей дочь.
— Я серьёзно, мамуль… Ладно, пойду в ванную, а то руки совсем оледенели.
Любаша аккуратно сворачивает остатки бумажной ленты, берёт тазик с мыльной водой и выходит из комнаты. Ирочка, грустно улыбаясь, глазами провожает дочь. Потом ещё некоторое время сидит, глядя на неплотно прикрытую дверь.
Машино счастье
Маша идёт по улице. Прядь волос, выбившаяся из-под пухового платка, кажется седой от изморози. Маша дрожит, липкий холод пробирается под пальто и дальше — под платье, под комбинацию… под кожу, заполняя каждую её косточку. Она не чувствует рук и ног, но состояние невесомости, которое во сне бывает приятно, передаёт Маше ощущение тягостного сна. Она не замечает, что у неё мокрый нос, и спохватывается, только почувствовав, что под носом отрастает настоящая сосулька. Маша резко вытирает лицо, закутывается в платок. «Я и так похожа на Бабу-ягу», — ожесточённо думает она. Маша была в больнице, и поездка к матери опять не принесла ей ничего утешительного. Если дать волю слезам, то каждая ресница станет отдельной сосулькой…
Маша торопится на работу в клуб, хотя сейчас ей трудно представить, как она сумеет вложить страсть и силу в движения озябшего тела. Ей постоянно хочется спать, но работой нельзя пренебречь, потому что маме нужны лекарства и фрукты.
В этот вечер Маша выкладывается с удвоенной энергией. И откуда она берётся? Латино творит чудеса!
Она не видит взглядов из зала, не слышит одобрительных комментариев. Она танцует, как последний раз в жизни. Маша понимает, что её выступление — это танец бабочки в языках пламени. Она знает, что сегодня ей нет равных. И всё отчаяние, вся злость и обречённость Маши выливаются в этот безумный ритм.
Она даже не удивляется, когда обнаруживает, что у выхода из гримёрки её поджидает мужчина. Машу не надо учить, как себя вести с поклонниками. Она проплывает мимо, вызывающе глядя перед собой.
— Можно вас проводить?
Негромкий приятный голос.
Маша поднимает глаза. И столбенеет.
Маша с тринадцати лет бегала на дискотеки в военные училища. Развивалась она хорошо, миновав прыщаво-угловатый период. Её принимали за взрослую девушку уже тогда, когда Софа выглядела бесформенным колобком, а Люся носилась по двору в мальчишеской компании. Маша привыкла быть в центре внимания, привыкла командовать и не сомневалась в том, что если уж ей приглянулся парень, то он обязательно пойдёт её провожать.
Конечно, ей нравятся привлекательные мужчины. Но этот — уж так хорош!
У него чёрные волосы, синие глаза и красивый подбородок с округлой ямочкой. А когда он улыбается, обнаруживается и вторая ямочка — на левой щеке.
— Не хочу быть навязчивым, — произносит мужчина, по-своему интерпретировав её молчание (и Маша с облегчением понимает, что на её лице не отразилось и тени замешательства, что её взгляд остался строгим и критичным, а осанка — уверенной). — Мне просто хочется отвезти вас домой. Если, конечно, это возможно. То есть — если вас не ждут.
— Разве может никто не ждать такую девушку, как я?
Маша лукаво посматривает на парня. В следующую секунду её глаза начинают игру в гляделки, игру, которую она освоила на уровне мастера, заведомо проигранную любым мужчиной. Техника проста: прищуренные глаза Маши перебегают с правого глаза собеседника на левый. Так легче не моргать. И Маша не моргает. Мужчины жалуются, что не могут поймать её взгляд. Она остаётся загадкой для них. И, конечно, они первые отводят глаза…
Новый Машин знакомый тоже быстро сдаётся.
— Что с вами? Соринка попала? — невинно интересуется Маша.
— У вас необычные глаза, — говорит он. — Круглые и в то же время раскосые.
Сложный комплимент!
— Спасибо, — она улыбается краешком тонких губ.
— Да, я не представился, — спохватывается мужчина. — Меня зовут Роберт. Роберт Лоренц, — и он протягивает сильную, но, как успевает отметить Маша, довольно изящную, ухоженную руку.
Всё выглядит слегка напыщенно, и Маша не может удержаться от улыбки. Как будто мужчина акцентирует её внимание: заметь, всё во мне исключительно. От редкой фамилии — до модельного пальто и ямочек на лице. И руку даме подаёт первый…
Позже, когда они станут близкими друзьями, она поучит его хорошим манерам.
— Маша Иванова, — представляется она как ни в чём не бывало.
И легонько касается его руки своими холодными пальцами.
— Хорошее имя для хорошей девушки, — говорит он.
Двое выходят на улицу. В лицо ударяет струя ледяного воздуха.
— Я уже отпустил водителя, — говорит Роберт. — Поймаем такси. Скажете, куда вас отвезти.
Маша закутывает в платок нижнюю часть лица, так что её улыбку он не видит. Состояние невесомости, бестелесности охватывает её. Маше незнакомо это чувство. Может быть, потому что — смешно сказать! — семнадцатилетняя Маша ещё не переживала влюблённости. Она привыкла к мужскому вниманию и в компании подруг иногда небрежно произносит: «Как они осточертели, Гос-споди!» Подразумевая, что у неё, Маши Ивановой, ну столько поклонников, и так это хлопотно, что она не пожелает подругам подобной неприятности.
Маша знает, что ей завидуют Люська с Любашей. Она видит: Люсины и Любашины данные, попади девочки к хорошему визажисту, превзойдут её собственные. Но где им тягаться с Машей, если Люська, перемещаясь в пространстве, как молодая коза, задевает мебель и сшибает стулья, а Любаша спит с какими-то свинцовыми нашлёпками на округлых бёдрах? Так что пускай завидуют. Да что там Любаша и Люся — даже роскошная, породистая Ангелина, восторженно произнося: «Как ты хороша, дорогая!», украдкой поджимает губы. Только Софа не завидует Маше. Софа вообще никому не завидует. У неё — у единственной — есть любовь…
В хрустальном от мороза небе рассыпаны звёзды необычайной красоты и величины. Странно, Маша так давно не замечала звёзд…
— Я когда-то хотел быть астрономом, — говорит Роберт и улыбается неожиданно тепло и застенчиво.
Волнение Маши разрослось почти до накала предгрозового майского неба. Сейчас она чувствует себя испуганной маленькой девочкой, а не сногсшибательной Марией из ночного клуба.
— А я всегда
