Селфхарм - Ирина Горошко

Остановка. Аня бросает тело на лавочку по центру платформы. Лицо мокреет и дрожит, правое плечо танцует. Сегодня открывается фестиваль.

2.

Джульетта вылавливает Аню в офисе.

– Ну как там дела, не ругаются больше наши гости?

– Нет, всё нормально, вчера они вроде как до часа ночи монтировались, так что угрозы отмены спектакля уже нет, – докладывает Аня.

– Вот суки, сразу стали угрожать! – Джульетта хочет продолжения разговора, хочет вместе с Аней обсудить и пожаловаться друг другу на противных испанцев.

– Да, это было очень неприятно, плюс проблема с отоплением, которого нет… – Аня делает усилие, не ведётся, но про отопление не может не упомянуть: эта проблема возникает каждый раз и каждый раз для всех это сюрприз.

– Но ведь тепловые пушки привезли?

– Да, привезли к ночи…

– А что ты такая красная, плакала?

Пауза. Аня громко выдыхает.

– Сегодня в метро у меня была паническая атака, я не могла дышать. Я была уверена, что это сердечный приступ и что я умираю. Так что да, я немного не в кондиции, потому что ещё пару часов назад буквально готовилась к смерти, – Аня пытается не расплакаться снова.

– Ужас какой! Но сейчас же всё хорошо?

– Джульетта, – Аня перестаёт раскладывать документы и впервые за разговор смотрит начальнице в глаза, – я занимаюсь этим в последний раз. У меня нет здоровья для этой работы. Даже при таких облегчённых условиях. Даже с Михалиной и без таможни. Я просто не подхожу для неё. Я просто… не могу.

Глаза Джульетты блестят, но Аня уже вышла за дверь: пора бежать на площадку.

Джульетта кричит на весь офис, вроде бы обращаясь к Фаине Петровне:

– Аня уходит, пиздец, блядь, что за работа такая? Ей тяжело, она не может больше! Но мне ведь тоже тяжело! Всем тяжело! Кого вместо неё брать? Опять новых людей искать?! Я не могу так! Кто, блядь, будет работать?!

Ну и нагрузку же тебе снизили, и вот тебе Михалину в помощь, и всё равно?! Ну что с тобой, Аня, не так?

Или что-то не так с Джульеттой?

Ну она же пыталась. Она пыталась быть помягче. Возила её по фестивалям, открывала мир театра. И ей же нравилось! Давала возможность учиться, получать опыт, становиться лучше. И она же видела, что растёт девка, что ещё пару лет – и можно будет даже положиться на неё, перестать всё на себе тянуть, может, и пояснице полегчает, ну а вдруг эта тарахтелка Маринка в чём-то права?

Но нет, снова Джульетту бросают.

Не на ту поставила.

В офис входит Михалина. Рассказывает, как там дела на площадке, как она не позволила Боброву раскрутить фестиваль на ещё одного рабочего сцены – а зачем, они же и так все справляются!

– Михалин, какие брюки у тебя хорошие, так тебе идут! А где эти твои скинни, что ты с пеной у рта защищала?

– Ни с какой ни пеной у рта, Джульетта Алексеевна, – улыбается Михалина. – Я ещё раз на себя в них посмотрела, вспомнила ваши слова. Да, клёш моим бёдрам подходит намного больше, вы были правы.

– Широкие бёдра – это не недостаток, Михалина, это очень красиво. Умница. Пометь себе где-то, пожалуйста, нужно билеты посмотреть в Копенгаген после фестиваля. На себя и на меня смотри.

Аня бежит на площадку, сердце колотится, и – нет, нет, нет, она не верит, она не уйдёт, она не уйдёт, она не может. 3.

– Я – Анна Горелочкина.

Аня смотрит на своё искажённое изображение на экране телефона: длинное лицо с острыми скулами, тёмные круги под глазами, белая кожа, русые волосы собраны в хвост, глаза сливаются с осенним небом.

– Высокая, худая, белокожая. Внешность самая что ни на есть непримечательная. Полгода я жила без панических атак, и я чувствовала себя в целом хорошо.

Огромный чёрный ворон с криком разрезает небо за головой.

– Мне казалось, я уже здорова, и что всё со мной будет хорошо, и что бездна мне приснилась, да и нет никакой бездны.

– Я – Анна Горелочкина, и уже две недели у меня снова панические атаки.

– Я – Анна Горелочкина, и бездна зовёт меня, да и никогда не переставала. Называйте меня сумасшедшей.

Аня выключает камеру. Зачем это всё, зачем камера? Словно проговаривая и записывая саму себя, она перестаёт быть во всём этом одинокой. Словно говоря со своим цифровым двойником, кивая себе, реагируя на свои поднятые брови, она разделяет всё это хоть с кем-то.

Как собака, которая смотрится в зеркало и рычит на собственное отражение, всё больше оголяя зубы.

– Я начала снижать дозу антидепрессанта. Я начала снижать дозу антидепрессанта.

– Я снова больная.

– Снова размазанная.

– Я снова не справляюсь с этой ёбаной жизнью.

– Я – Анна.

– Анна, Анна, Анна.

Аня закуривает. С сигаретой неудобно держать телефон и смотреть в камеру. На экране – много неба и кусок Аниного лба.

– Правда в том, – Аня хихикает, – правда в том, что мне уже похуй на всех. На Джульетту с её, блядь, фестивалями, желанием сделать лучше, на мои чувства к ней. Что это, блядь, такое – я люблю Джульетту? Я ненавижу Джульетту? Я не понимаю. Я уже заебалась пытаться понять, я так устала.

– Мне похуй на мать, которая меня изнасиловала, и всю жизнь она продолжает это со мной делать. Пошла на хуй, мама!

– Михалина, блядь! Пожалуйста, Михалина, делай фестивали целиком! Все фестивали мира делай! Иди на хуй, Михалина. Да, какая ты несгибаемая сука, да, какая же ты молодец. Иди на хуй, Михалина.

– Вика. Вика… Вообще мне тебе нечего сказать, Вика. Ты мне не сделала ничего плохого, ты мне не сделала ничего хорошего. Наверное, до моего рождения твоя жизнь была лучше, и у тебя были причины меня невзлюбить. Но мне похуй, Вика. Ты никогда не пыталась меня понять, ты никогда не пыталась мне помочь. Наверное, я хуёвая сестра. Я была хуёвой сестрой. Дочкой тоже была хуёвой, и работницей я была хуёвой. Это закономерный конец.

– Я очень устала. Я очень устала. Что же мне делать?

Бездна сияет под ногами, переливается перламутром и золотом. Мне уже похуй – увольняюсь я из «Арт энд блада» или позволяю себя уничтожить «Арт энд бладу» – мне уже по-о-охуй. Как там было у алкаша Буковски? Find what you love and let it kill you? Ну вот и пусть.

Разницы-то нет. Справлюсь я с фестивалем или не справлюсь, улыбнётся мне Джульетта или разорётся на меня Джульетта – мне