Селфхарм - Ирина Горошко

Я ничего не чувствую ни к кому из вас. Просто хочу, блядь, исчезнуть. Я устала. Я не могу больше.

– Чего ты там наговариваешь? – Аня доходит до лофта, к ней приближается Давид.

– Отъебись, Давид.

– Какие мы злые сегодня. Помнишь, Джульетта говорила про эту, – Давид крутит указательным пальцем у виска, – слово забыл.

– Про кого, Давид? Не понимаю, о ком ты.

– Как её зовут? Мелисса? Ванесса? Дочка кого-то из спонсоров. Помнишь, она к Джульетте пристала на фуршете, предложила провести занятие по фридом-дэнс?

– Фридом-дэнс? Танец свободы?

– Да. Танцуешь и вытанцовываешь свои чувства, ну, помнишь? Короче, пойдём. Пойдём танцевать.

– Давид, какое танцевать? Мне… у меня даже нет сил перечислять всё, что мне нужно сейчас сделать.

– Ань, да на хрен это всё. Иди за мной.

Давид берёт Аню за руку, она повинуется, у неё нет сил сопротивляться. Её кожа тут же реагирует на касание Давида, его близость. Как хорошо, что теперь Ане плевать. Как хорошо, что не надо больше думать, что со всем этим делать.

Она следует за ним по коридору бывшего завода – серые стены, бетонный пол. Они заходят в зал. Аня видит женщину и сразу понимает, о ком говорил Давид. Тронутая – так называла её Джульетта, вот это слово, которое он не мог вспомнить.

Женщина с пышными, до лопаток, кудрявыми волосами. Лохматая, странная. Гибкая, c грацией животного.

– Давид! – женщина кидается обнимать Давида. – О, а ты Аня, да? Я видела тебя на «Слезах Брехта»? – женщина улыбается, даже, кажется, искренне.

Аня пытается выдавить улыбку в ответ. Не получается, уголки губ застыли в опущенном положении.

Ванесса вопрошает Давида, придёт ли ещё кто-то – в зале кроме них всего три человека. Давид качает головой и одновременно пожимает плечами – он знает, что никто больше не заявится, но плечи как будто пытаются дать Ванессе надежду.

Ванесса переводит взгляд на Аню.

– Как ты? – она спрашивает так, словно давно знает Аню.

– Хуёво, – неожиданно честно вырывается из Ани.

Женщина кладёт руку Ане на плечо и наклоняет лицо слишком близко, но Аня не отходит, заворожённая цветом глаз Ванессы: изумрудные с золотистыми лучиками вокруг зрачков.

– Тогда я надеюсь, что в танце у тебя получится пройти сквозь стену, в которую ты сейчас бьёшься лбом.

Ванесса отходит к диджейскому пульту, просит Давида что-то подключить и проверить.

Аня в оцепенении. Блядь. Ещё одна сумасшедшая, лохматая вся-из-себя-творческая бабища сейчас чего-то от неё хочет. Какая стена? Что, блядь? Да как же вы все заебали!

Аня не хочет быть здесь, но Аня не хочет быть нигде. Аня повинуется, у Ани атрофия воли. Приди сейчас гуру из деструктивной секты и скажи «на старт, внимание – вскрываем вены», Аня бы ни на секунду не задумалась.

Кудрявая выключает свет, в зале остаётся полумрак.

Она просит лечь на пол. Звучит музыка – что-то ласковое, окутывающее, какой-то эмбиент. Аня смотрит в потолок, по вискам текут слезы.

– Закрываем глаза, – нежно, на выдохе командует кудрявая.

Аня закрывает глаза.

Следуя ла-а-асковым, протя-я-яжным инструкциям кудрявой, Аня чувствует тяжесть тела, то, как тело давит в пол. Аня чувствует, как одежда касается кожи. Как воздух обволакивает лицо, шею, стопы, ладони. Как воздух затекает между пальцев, скользит по влажным щекам.

Аня впервые в жизни пытается услышать тело. Как оно чувствует себя в этой одежде, каково ему в этом пространстве. Покорно следуя указаниям кудрявой, Аня медленно двигает руками и ногами, пытаясь прожить каждое микродвижение, прочувствовать каждый импульс. Тело оттаивает, тело размораживается.

Композиции плавно перетекают одна в другую, музыка становится активнее, энергичнее. Кудрявая произносит, что «можно подняться с пола, когда будете готовы». Аня всё ещё на полу, она не хочет подниматься, на секунду мелькает картинка, что остальные уже давно встали и смотрят на неё, двигающую корпусом лёжа, как на больную, но так же быстро изображение разлетается на осколки.

И в какой-то момент тело просит: пора. Аня переворачивается на бок, садится, продолжая двигаться, и через какое-то время поднимается.

Музыка интенсивнее, руки Ани разлетаются по всё более широкой амплитуде, ноги отталкиваются от пола и приземляются, отталкиваются и приземляются всё громче. Пальцы рук сжимаются, напрягаются, превращаются в когти, которыми Аня разрезает, разрывает чью-то плоть.

Утроба – влажная, склизкая, её стенки плотно держат, её стенки – тюрьма. Младенец-Аня рвёт, разрывает на куски материнскую плоть, нужно постараться, она такая плотная, но сквозь ошмётки и кровь Аня видит свет.

Музыка всё интенсивнее, барабаны стучат в сердце. Дыхание, дыхание становится всё чаще, и чаще, и чаще, и… что?

Она опять задыхается? Она опять умирает?

Но так тому и быть, так тому и быть, если она сдохнет прямо тут. Сил сопротивляться больше нет, грудь сжимается, горло сжимается, воздух не проходит, Аня застывает.

На щеках дрожат солёные капли, вдохи всё громче, чаще, вдохнуть никак, никак не получается. Голова кружится, в горле тошнота, мышцы рук сами собой сокращаются и расслабляются вновь и вновь.

Бездна тут как тут, бездна обжигает пальцы ног. Что там – в бездне? Что там, куда Аня так боится попасть?

Аня чувствует жар бездны.

Аня сдаётся.

Аня позволяет ей себя поглотить.

Бездна плавит, уничтожает Аню.

Кожа ани-хорошей-дочки – сожжена.

Кожа ани-завистливой-сестры – сожжена.

Кожа ани-режущей-себя – сожжена.

Кожа ани-не-такой-как-все – сожжена.

Кожа ани-старательной-студентки – сожжена.

Кожа ани-которой-нет-места-в-этом-мире – сожжена.

Кожа ани-в-арт-энд-блад – сожжена.

Кожа ани-у-которой-проблемы-с-сексом – сожжена.

Кожа ани-борющейся-за-признание-джульетты – сожжена.

Сожжена! Сожжена! Сожжена!

Ани больше нет. Никакой Ани больше нет.

дышит

дышит

она в бездне и она жива

она жива, а значит

Это всё была не она, это всё была не она, как же глупо было думать, что это – она! Что если это всё исчезнет, то придётся быть кем-то другим.

Как же было глупо думать, что вообще надо «кем-то быть»!

За закрытыми веками Ани – огонь, пожирающий всё. Огонь, из которого появится что-то новое.

– Не бойтесь врезаться или помешать друг другу, места достаточно. Доверьтесь танцу, не открывайте глаза, позвольте танцу привести вас туда, куда нужно.

Кожа в подмышках и над рёбрами разрывается, тёплая жидкость течет по бокам и ногам. Аня трясёт руками и ногами, и в какой-то момент чувствует, что у неё не две руки – их четыре. Одну пару рук она поднимает над головой и хлопает ими, второй парой Аня рисует в воздухе волны.

С каждым движением что-то влажное и скользкое хлопает по обнажённым бёдрам. Аня знает, что это, и Аня улыбается. Там пальцы матери, ладонь,