Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов

— А чего пугаться, все позади, — возразил Толя. — Моя баба ничего, смирная. Новые тапочки закажу ей. На седьмом небе будет от радости, что они меня спасли. Счастливые чуни.

И только тут мы заметили, что Табаков, как был за рулем в глубоких меховых тапочках, так и сейчас на холод не жалуется.

— Везет нам, даже переломов нет. Святой кто-то с нами едет. Соболюха, наверное, — погладил Кукса лайку.

— Мне сегодня прямиком в ГАИ, в трубочку дуть. Хорошо, что не выпили на участке, — прикинул Табаков.

Я молчал, лежа на снегу у огня, обнял Соболюху. Пес мужественно переносил боль в намятых домкратом ребрах. В глазах собаки играл отсвет пламени. От шерсти пахло кислотой из аккумулятора. Досталось и псу. Я черпал горстями снег и осторожно обтирал им шерсть. На ощупь переломов у собаки нет, лапы целые. Соболюха вздрагивал от прикосновений, но терпел, не отстранялся.

— А я бы сейчас выпил, два года даже пива не нюхал, — признался мужикам. — Грудь капотом сильно придавило, дышать трудно, — объяснил.

— Я бы тоже хряпнул, — поддержал Кукса, — мне в милицию не идти, в трубочку дышать не надо.

Лежали мы с Колькой плечом к плечу. От огня кострища дымилась одежда и пекло щеки.

Табаков поднялся и проковылял, прижимая рукой левый бок, к перевернутой кабине. Протиснулся между дверкой, порылся. Хохочет, заливается. Ничего его не берет. Нам хоть невесело, но истерично вторим.

— Сейчас выпьем, мужики, заначка не выпала, — принес он пачку талонов, свои валенки и солдатскую помятую алюминиевую фляжку.

— Держи, братуха. Может, опять заикаться начнешь? Заикой ты мне больше нравишься.

— Живые все остались. Радоваться надо.

Колька уважительно предложить мне первому. Я запрокинул фляжку, наглотался вволю. Утихла боль в груди. Захмелел.

— Обезболивающее средство, — пролепетал.

«Господи! Отныне и во веки веков верую. Помоги моему неверию. До конца дней своих буду Тебе молиться и благодарить, что дал нам эту ночь, полную испытаний».

Кукса вскарабкался склоном до дороги, откуда мы улетели на первой петле. И, размашисто вскидывая ноги, побежал в старательский поселок.

Поселок виден с высоты от костра. Внизу лежали сугробы на склонах гор, прямиком до спасателей не догрести, только по накатанной дороге. В низине Колька спустится с трассы на дорогу в поселок старателей.

Прошли долгие часы. Уже рассвело, догорала резина запаски. Мы по очереди с Табаковым таскали ведра с бензином от колымбака, поддерживали угасающее тепло кострища.

С рассветом картина аварии стала ясна. Спаслись мы благодаря правой передней лесостойке на прицепе. При резком наклоне вправо хрупкая сталь кронштейна, фиксирующего стойку из толстого швеллера, от тяжести леса на прицепе лопнула. Мороз под шестьдесят! Цепь на обрывки разлетелась. И стойка из толстого швеллера рухнула концом в дорогу. Расколола мерзлый грунт дорожного полотна, пробороздила плугом канаву до обрыва, гася скорость. Поэтому и запомнил медленный взлет в небо, переворот машины, как летело лоскутным одеялом лобовое стекло, а меня следом за ним вытянуло под капот.

Теперь понималось поведение Соболя на перевале, его нежелание возвращаться в кабину. Прижатые в тревоге уши. Вещее сердце собаки предупреждало меня о грозящей опасности. Не внял.

На перевале Толя лазил под машиной с фонариком, осматривал тормозные шланги высокого давления. При торможении заметил, что воздух травится. Не мог понять, где неисправность, положился на авось.

Смотрел Табаков тормозные шланги и в Терюти, пока я с хромым лесником Степаном решал вопросы. Надеялся, что до перевала пронесет. Не пронесло. Машина разбита, восстановлению не подлежит, весь склон усыпан бревнами.

Я смотрел на огонь и сравнивал свою жизнь с разбитым лесовозом. Также прешь надсадно душой по жизни свою судьбу, как эта машина, тащишь прожитые годы на очередной перевал. И перевалы эти с каждым годом становятся все дольше и выше. А когда достигаешь с великим трудом пятака для отдыха, сжигая запас своей жизни, как этот ЗИЛ горючее, понимаешь, отдохнуть нормально некогда. Просто стоять, любоваться красотами. Не осознаешь, пока молодой, что все когда-то кончается. И неожиданно — вот она, эта первая петля, а тормоза обрезает. И сердце рвет инфарктом, как случилось с Шалимовым. Авария! И все, колесами к небу, как этот проживший долгую жизнь автомобиль ЗИЛ-130. И нужна ему теперь от людей благодарность?

Так и мы уйдем на переплавку в твердь земную, как эта груда металла в огненную домну мартеновской печи. Но в человеке душа. Господь ведет до срока. Жизнь с аварией на перевалах не заканчивается. У каждой судьбы свой перевал.

Отдаленное урчание «краба» стало явственно слышно на подкове. На колымском языке так с любовью зовут трехосный вездеход ЗИЛ-157. Мы стали вытаскивать к дороге мешки с гостинцами. Привезем семьям подарки к Новому году.

Брытков

После Нового года Брытков ушел в запой. Дни стояли актированные, ночью стужа за минус шестьдесят. В такое время Иван Иванович и позволял себе расслабиться, чтобы уж потом не притрагиваться к спиртному целый год. И теперь его никакими мерами не унять, пока норму свою не выберет.

О поездке в лесную командировку на Кеонтий и думать нечего. Новый год мы с Натальей встретили с надеждой, жизнь налаживается. После аварии на Ольчанском перевале старательский «краб» привез нас к моему дому рано утром. Наталья всполошилась. Сильно ее расстраивать не стал. Табаков для страховки решил наглотаться сырой картошки, один из способов сбить алкогольное амбре, если оно есть от брусничного морса. У Кольки в нержавеющем железном термосе был морс. Его мы выпили на перевале.

Все случившее будто вышибло у меня из памяти после Нового года. Озаботило сообщение в «Литературной России» о Всероссийском семинаре молодых литераторов народностей Крайнего Севера и Дальнего Востока. Семинар намечается в середине января в Магадане. Я не был еще связан с Союзом писателей Якутии, не знал условий отбора молодых писателей на такие совещания.

Дома собралось много почты, пока работал в тайге. Наталья выписала для меня журналы «Новый мир» и «Наш современник», «Молодую гвардию», московский еженедельник «Литературную Россию».

Народ на Колыме грамотный. При отсутствии телевидения книги играли в жизни людей важную роль. В личных библиотеках северян можно найти Шекспира и Платона. Я уже разыскал такую частную библиотеку у Клары Ивановны Бабиновой. Ее племянник Серега работал геофизиком несколько лет со мной в одной партии. Бабинов с Индигирки уехал жить в поселок Черский на арктическое побережье. Клара Ивановна товарищей племянника по-прежнему привечала, мы ее не забывали. Занимали у Клары Ивановны деньги. Старая колымчанка была богатой