Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов

— Беда, Юрий Егорович.

— С Натальей Дмитриевной? С ней порядок. Я наблюдаю. Даже не скажешь, что была больна.

Я растолковал Юрию Егоровичу безнадежное положение нашего друга по преферансу.

— Это же должностное преступление, — сказал тихо Кондаков.

— «Снимок» покажет, здоров ли Брытков, — подсказал, что у того может быть и пневмония. — Судьба ломается человеческая, — убеждал.

Кондаков понимал пьющих людей. Сам грешный. Мы парились у Фомичева в бане по субботам. Брытков не притрагивался к стакану. Я мало пил. В одиночку смущался пить и Кондаков. Парились мы втроем до моего отъезда в командировку.

Юрий Егорович прикидывал. Великое желание помочь другу. В такие моменты и проверяется на прочность человек. Я полюбил Юрия Егоровича за ум и человечность. Сорок два года мужику. Порядочный якутский интеллигент, каких встретишь редко. Его жена Мария Семеновна работала в ЗАГСе много лет. Наша с Натальей крестная мать, десять лет назад регистрировала нас, желала от души счастья. Мария Семеновна — юкагирка, Юрий Егорович — якут. Красивая пара. Он рослый, она приземистая. С красивыми смуглыми лицами северные люди. В Кондакове я не сомневался, когда шел от Брыткова.

— В четверг привози Ивана Ивановича ко мне. Обследуем. Сдаст анализы.

В следующий понедельник вся экспедиция встала на уши от удивления и восхищения. Не в запое Иван Иванович, а серьезно болен! В больнице на Балаганнахе вторую неделю. Наете перестал на планерках упоминать имя начальника СМУ.

Морозы притихли на короткое время. Я собрал рукописи и уехал рейсовым автобусом до Сусумана, оттуда ночным в Магадан. За Соболя можно не тревожиться. Кобель полюбил семью. Даже в поселке за мной не бегает, если не зову из квартиры.

Спросишь Соболюху:

— Где твои хозяйки? — смотрит на ребятишек. — Вот и сиди дома.

Оймяконский меридиан

На Всесоюзном совещании молодых писателей народностей Крайнего Севера в Магадане мои труды понравились якутскому писателю Софрону Петровичу Данилову. Якутский патриарх был мягок и благожелателен. Красивый старик, прошедший Великую Отечественную войну, в людях разбирался. Писатель он известный. Его роман «Бьется сердце» о Якутии я полюбил.

— Ты теперь наш, — сказал Софрон Петрович. — Не теряйся в Усть-Нере, — попросил на прощание.

Магаданский писатель Виктор Кузнецов прочитал мои рукописи и пригласил в гостиницу для беседы. На семинаре не стал пороть.

— Все, что написал, выброси в корзину, — посоветовал он при встрече в номере гостиницы. — Сырые еще рассказы. Но в тебе есть главное качество для писателя — душа. Не сори сюжетами, — заметил собеседник мое удивление. — Украдут те, кто сидит в редакциях журналов и читает наши рукописи. Люди, как правило, без судьбы. Научились гладью писать, вот и черпают сюжеты у молодых. Когда еще ты станешь известным писателем. Когда еще научишься мыслить. За плечами колымская судьба, вот и пиши о себе. Писатель интересен личным опытом. Нет смысла о других что-то сочинять, когда своя жизнь увлекательная. Твои книги будут пользоваться успехом.

Виктор Кузнецов поучал менторски, но был прав. Писатель он заслуженный, известный колымскому читателю. Язык в его книгах чистый и образный. В 1981 году я приехал в поселок Палатка Магаданской области с Мыса Шмидта, где работал геофизиком. Круто изменил жизнь: из геологии пришел работать в районную газету «Заря Севера». Кузнецов жил в то время в Палатке, у него вышла первая книга прозы «Что имеем — не храним…» Стал знаменитым в Магаданской области. Показал мне письмо от читателя на больничной койке, колымский шофер благодарил писателя за целительную поддержку словом. Появлялся в редакции газеты часто, приглашал в местный ресторан, где его обслуживали за счет заведения. В Советское время уважали и любили писателей, доверяли печатному слову. Юношей я молился на Бернинского, до встречи с ним на Агане не видел и близко таких открытых и честных людей!

Прозаик Виктор Кузнецов — друг поэта Анатолия Пчелкина. В среде литераторов начинают помнить тебя не сразу, пройдут годы. Узнают тебя, убедятся, что делишь с ними судьбу, а не случайный прохожий, тогда о тебе начнут заботиться, помогать. Читать твои рукописи. За один день писатели не вырастают.

— Москвичи тебя заметили. Сергей Артамонович Лыкошин считает самым талантливым из всех семинаристов. Но ты губы не раскатывай. Не себя люби в литературе, а литературу в себе. Не слушай других. И меня не слушай. В нашем деле все от лукавого. Как Бог на душу положит, так и выйдет. Писатели это редко понимают.

Через неделю я вернулся из Магадана. На Охотском побережье сырая зима с метелями. На Индигирке лед трещал от морозов. В лесную командировку не поехал. Кайтуков поставил там другого мастера. Я остался работать в ДОЦе на стройучастке.

В субботу Сашка рыжий привозил негласно Брыткова в поселок на фомичевскую усадьбу, и мы парились. Юрий Егорович скромный человек. Брытков предлагал для ремонта лечебницы стройматериалы. Советовал ему пользоваться моментом, пока он там. Денег в медицине нет. Хоть таким способом наведет порядок. Больные благодарные будут главврачу за такую заботу. Мирон выделял на Балаганнах людей, пиломатериал, гвозди и краску, линолеум и шифер. Юрий Егорович был доволен. Не для себя старался Брытков. Сам строитель, Иван Иванович понимал, где и как дыры латать. За тридцать лет лечебница изрядно обветшала.

В марте на Индигирке еще зима. Правда, веселее светит солнышко. Дни ясные, лучезарные. Сосульки ближе к обеденному времени капают. В такой час и пошел праздничным днем к начальнику экспедиции на квартиру. Двухэтажный особняк за Домом культуры на берегу Индигирки стоит на отшибе от поселка. Мы незнакомы. Но публикации рассказов сделали мне имя. Его жена работала с Натальей. Она открыла дверь.

Первый этаж в виде обширной залы. Паркетный пол блистал от солнышка за окном. Мебели нет, лишь стол с белой скатертью в центре зала, да несколько стульев под него подсунуты.

Филиппов встретил доброжелательно. Пригласил к столу. Поступок и для меня необычный. Но Брыткову решил помочь. Пусть уедет через месяц с Севера с легким сердцем.

Как-то Иван Иванович обмолвился:

— За тридцать пять лет даже «заслуженного работника севера» не дали. Город почти построил. Иной здесь без году неделя. А смотришь: он уже «Ветеран Севера». Медальку ему прицепят «За трудовую доблесть». А я не гнулся ни перед кем, кукиш мне, а не медаль за труд.

— А хочется?

— Чем я хуже других? На материке все награды пригодятся. Ты же видишь, какая система: без бумажки — ты букашка. А в Иркутске — это не здесь: позвонил и привезут. Там везде будут копейку