Пьянеть - Кирилл Викторович Рябов
— Если захочется блевать, предупреждаем сразу, остановлю, — сказал таксист.
— Но я один.
— В смысле?
— Вы так говорите, будто нас тут двое или трое и всем нам надо поблевать.
Помолчав, водитель уточнил адрес и поехал. А я вдруг вспомнил, как однажды ехал точно так же ночью и действительно ощутил невыносимую тошноту. Молча открыл дверь и высунулся наружу. Наверно, со стороны это было то еще зрелище: всклокоченная голова торчит из салона мчащегося автомобиля и исторгает из себя фонтаны. Еще забавнее, что следом за рвотой я и сам вывалился наружу и укатился в канаву. Вставать было настолько лень, что я проспал в ней почти до утра. И почему же ни тогда, ни потом та история не показалась мне пределом собственного упадка, а лишь шуточкой, которую можно кому-нибудь рассказать? Впрочем, я не рассказывал.
Меня укачало до зверской сонливости, и я ей не сопротивлялся. Блаженно задремал, даже закрытыми глазами видя проносящиеся мимо желтые фонари. Так бы и ехал до скончания веков. Тем более мне стала сниться Вероника. Будто бы я нашел для нее новое издание Херинга, да еще и с автографом. Она повертела книгу в руках и потянулась ко мне, чтобы поцеловать. Ее губы закрывали собой все видимое пространство. Жизнь прекрасна, почудилось мне. Можно ночь проспать в канаве, а утром под солнцем прийти домой.
Когда я подъезжал к дому, позвонил Гриша. Он нес какую-то чушь про отсос таксисту. И спрашивал моего мнения. Это был совсем уж бред! На всякий случай я отключился. Хотел было рассказать об этом своему водителю. Но благоразумно промолчал. Он мог неправильно понять. И это закончилось бы драмой, а то и трагедией.
Я вылез в своем дворе, попытался сказать «ариведерчи», но вывалил лишь какой-то словесный ком и поплелся к дому. На полдороге остановился и развернулся к парадной, где жила старуха. Я решил выкурить ее немедленно. Не было сомнений, что все получится. Мне удалось сочинить небольшую, но сильную, устрашающую речь, после которой у нее будет только один выход — сигануть из окна. От предвкушения я потер ладони. И сам себе на ощупь стал неприятен.
Потом я звонил в домофон во все квартиры подряд. Кричал что-то бессвязное, мычал, рычал, матерился. Со мной ругались, угрожали убить, а я ругался и угрожал в ответ, забыв уже о том, зачем я здесь. В конце концов кто-то спокойно сообщил, что вызвал полицию. И действительно, где-то послышались звуки сирены. Придерживая бутылку, я‚ как мог‚ побежал к дому на заплетающихся ногах. Высоко в ночном небе что-то вспыхнуло. То ли салют, то ли сбитый беспилотник, то ли сверхновая.
Эта вспышка еще долго стояла у меня перед глазами. Даже утром, когда я больной и раздавленный выплыл из забытья на кухонном диванчике. Как обычно, вспоминать и обдумывать произошедшее накануне было стыдно и страшно. И как обычно, откреститься от этого оказалось невозможно. Так что я натворил? Выбросил ключ от контейнера и отрекся от него. Но сделал это трезвый, значит, все правильно. И потом, вскрыть замок при необходимости не так уж сложно. Дальше. Пьянствовал зачем-то с Печенью. Мог бы и один. Но одному было невыносимо. Привык, что рядом есть понимающая душа. То есть Павел. А его я вознамерился непременно спасти. И даже придумал план. Вчера он мне казался превосходным. Теперь в нем обнаружились недостатки. Узнать номер квартиры, где живет старуха. Но каким образом? Проникнуть в квартиру. Но как? Освободить Павла при помощи водки. Это проще.
Я похмелился.
А еще звонил Гриша. Кажется, тоже пьяный. И наконец, самое приятное — сон в такси. Вероника. Подумав о ней, я неожиданно вспомнил четверостишие. Оно само по себе выплыло из подсознания:
Чертила ты рукой в пространстве круг незримый,
Где мог я двигаться и жизнь вершить свою;
Я шел, я полз к тебе, такой недостижимой,
Как умирающий ползет к небытию.
Странно, учитывая, что в поэзии я не разбирался и особо ею не интересовался. Видимо, случайно вычитал в какой-то книжке из тех, которыми торговал. Я часто их выборочно пролистывал, надеясь найти забытые купюры. Пару раз нашел старые советские три и десять рублей. И однажды бумажку с номером телефона. Позвонил по нему из любопытства и попал в похоронную контору.
Я допил водку, ощутил легкость в теле, ухмылку на губах и решимость к действию. Спасти Павла. Но сначала зачем-то позвонил Грише.
— Ты нажрался вчера, — сказал он. — А зря.
— Как знать.
— Жду тебя на рынке. Вчера не договорили.
— Я не приду.
— Слушай, времени остается все меньше. Твой контейнер на свалку отправят. И книги.
— Да и пусть. У меня сейчас дело поважнее.
— Ты совсем дурак? Или продолжаешь пьянствовать?
— Расскажи лучше то, что вчера собирался. Там что-то про таксиста было.
— Это не твое дело! — сказал Гриша и отключился.
Естественно, у меня имелось дело гораздо важнее.
Спустя час я стоял в кустах и наблюдал в бинокль за парадной старухи. Для бодрости и вдохновения время от времени прихлебывал самодельную «отвертку». Ничего не происходило. И я не до конца понимал, что именно должно происходить. Люди входили и выходили, довольно редко. Чаще всего владельцы маленьких собачек. Пару раз доставщики еды. Становилось все скучнее. Неужели старуха будет теперь вечно сидеть дома? Такого быть не может. Нормальные, вменяемые старухи и дня не сидят дома. Выходят в любую непогоду. Погулять, сходить в поликлинику, в магазин, на кладбище, куда угодно. Потому что движение, как известно, жизнь. А мне вдруг захотелось лечь. «Отвертка» быстро закончилась. Из парадной вышел парень-альбинос и бодро зашагал через двор. Я проводил его взглядом и вернулся домой, решив, что вечером продолжу наблюдение.
Но продолжил лишь пить в тишине и одиночестве.
На следующий день все повторилось. Пробуждение, опохмелка, наблюдение за парадной. И опять ничего важного. Правда, в этот раз я уснул в кустах. Меня разбудила старушка. Ее маленькая собачка тянула поводок, намереваясь, видимо, облизать мне лицо.
— Мужчина, вам плохо? — спросила старушка, не собачка, конечно. До говорящих собак я, слава богу, еще не допивался.
— Все хорошо!
Я встал и поспешил домой. Внезапно это мелкое недоразумение настолько сильно
