Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
Но это было в вообще другой жизни, а сегодня день пасмурный, серый; оттенки серого собаки различают гораздо лучше людей; вот только лапы мокрые и грязные, лучше бы уж мороз, как тогда на станции. Ой сколько народу собралось! Пожрать тут, конечно, никто не даст, и погладить мокрую собаку тоже не погладит, а пнуть могут через одного. Мне бы как-нибудь пробраться туда, где он лежит, уж я бы его как-нибудь узнала, хотя тут очень много посторонних запахов и все забивает срезанная хвоя венков. Люди все-таки странные существа: зачем церемонии? Если умирает собака, ее просто закапывают в землю без всяких венков и гроба, ну кто-нибудь всплакнет иной раз, но на самом деле смерти нет: собаки же не помнят событий, хотя остаются следы и жизнь продолжается, но они в это не верят, они верят в какую-то свою «историю».
Ага, вон сидит на корточках тот, которого я прекрасно помню, он один здесь умеет так удобно устроиться в любом месте, остальные стоят или ходят от елки к елке, потому что никаких скамеек, по их понятиям, тут быть не должно. Который на корточках увидел меня, тянет руку и щелкает пальцами – подзывает. Хвостом на всякий случай издали: раз-два – но ни фига, я не подойду, он мне сначала дал кусок колбасы, когда они там сидели, а в другой раз, когда побежали, пнул. Штаны-то зашил? Сменил – я же его за штанину тогда цапнула, но до икры не достала. Нет, побежим-ка дальше.
Вот эти четверо явно добрые люди, к ним можно поближе. От них пахнет по-разному. От пожилого – дорогим одеколоном и кожей, от теток так себе, средней косметикой, а от молодого – молодой нищетой. Что их собрало вместе? Слышу слово «водка» – жаль, что я знаю мало слов человеческого языка и почти не понимаю предложений, интересно было бы разобраться, о чем они говорят. Пожилой протянул руку, хотел приласкать, но лучше на всякий случай отбежать, лучше сделать вид, что я тут ни с кем, сама по себе, хотя пока и в самом деле ни с кем.
Побежим по кругу между елками, так чтобы не слишком бросаться в глаза – но я сама серая, как этот день, и немного бежевая, пегая, явно дворняга, хотя на мне есть ошейник, и кому тут до меня какое дело? Они пришли хоронить своего, которого я тоже, наверное, знаю… Знала? Некоторым из них правда грустно, как тем четверым, от них так пахнет, но другие пахнут мыслями о делах и еще о чем-то, что многих тут занимает, – наверное, это про деньги, но мы, собаки, с трудом понимаем, что это такое.
Вот этот, например, – он меня заметил, он вообще старается зачем-то все замечать и вовсе даже не думает о покойнике: ходит от одной группы к другой, а когда отходит за елку, что-то тихо говорит себе в воротник. Интересно, чем он пахнет?.. Только подходить к нему я лучше не буду, он какой-то опасный.
А вот идет от площадки, где стоят машины, толстая книзу старуха с клюкой, она бы мне точно дала колбасы, но сейчас у нее нет. Все равно надо подбежать, повилять хвостом – не ради корысти, а, наоборот, чтобы выразить симпатию и поддержку.
А вот эта, помоложе, которая ведет под руку смешную старуху, в светло-бежевом плаще, по-ихнему это, наверное, желтый, – как же восхитительно она пахнет! Зачем ее-то сюда занесло? Кроме цветов и духов, пахнет от нее и настоящей печалью, и как будто каким-то сомнением, чувством вины, да.
Ну, в целом в обстановке я разобралась. Моего еще не приносили, там пока хоронят кого-то другого, совсем чужого, а те, что имеют отношение к моему, тусуются пока тут под снегом и дождем. Под козырьком и ближе к лестнице стоят те, которые побогаче, пахнет от них лучше по человеческим понятиям, но думают они не о покойнике, а обсуждают какие-то дела, связанные с ним, но не имеющие отношения к человеческим качествам, какие у него были, пока он не почил. Чем дальше от них, тем сильней пахнет грустью, пожалуй, местами даже любовью, но и бедностью – средненькие духи, человеческий пот, меньше цветов и нестираные носки. Все, конечно, сложнее, но есть, как сказали бы люди, какая-то корреляция, а линия, так сказать, водораздела, если, конечно, условно, проходит вон по тем елкам…
О! А вот и Абсантов подтянулся со станции – в клетчатой куртке, с непокрытой головой. Надо подбежать обозначиться, что я тоже здесь, а то он меня как будто потерял, хотя уж теперь-то он, конечно, знает, что я никогда никуда не денусь. Странное слово «никогда», хотя в общем это то же самое, что «всегда» – их невозможно различить в вечности, только людям этого пока не объяснишь.
Сыщик
– А чего это вы открыли окно? А чего вы тут курите? И вообще, кто вы такой, я сейчас в милицию позвоню…
– Здравствуйте, бабушка, – вежливо говорит Шура Сыщик, он даже прикрыл окно и спустился на полпролета, чтобы показать ей издали красное удостоверение МВД. Оно давно просрочено, но та ведь разглядывать не будет. – Я тут на работе, я вас потом тоже опрошу, как ваша фамилия?
Дверь захлопнулась, а Швачкин поправил на голове наушники и снова поднес к глазам перламутровый бинокль. Он бы согласился с умозаключениями Джины, если бы вдруг сумел узнать ее мысли: пришедшие явно делились на два класса, даже на три. Ближе к залу толкутся в подходящих к случаю черных плащах и пальто, много загорелых не по сезону лиц, воротников они стойко не поднимают, многие здороваются друг с другом за руку и о чем-то говорят, придавая лицам соответствующее месту и времени выражение. На периферии попадаются и какие-то совсем как будто с помойки – ну, это могут быть и просто поклонники шансона Цесарского, но большую часть пришедших составляют лица среднего достатка – они бродят поодиночке, прячась в капюшоны, или стоят небольшими группами, в большинстве друг с другом не знакомые, но похожие в своей усредненности, хотя куртки у них разных цветов, уж какие нашлись для такой
