Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

Часть третья

Глава 14

В нашем городе она разбудила всех, а в вашем?

Звуки были такими, будто по главной объездной трассе движется гигантский металлический слон и ревёт от усталости. За окном при этом – ничего: парковка, собаки, переполненный мусорный бак и немного снега. Только вот головёшки людские были задраны к небу и воздух, как казалось, стал гуще.

Нельзя сказать, чтобы я удивился. Именно так и должно было быть, в соответствии с той оптикой, через которую я привык смотреть на текущую стадию антагонизма между обществом и государством. Но все равно это было: «ого!».

Сосед сел в свою старенькую машину, тронулся и задел правым бортом бетонную плиту, оставленную строителями. Не заметил. Остановив двигатель, он вышел из машины, глянул в серое небо, потом на правый борт: дверь и порог блестели от глубоких царапин. Пожав плечами, он вернулся в машину и продолжил движение.

На работе было так тихо (в смысле разговоров), что к концу дня, видимо, на нервной почве, мне хотелось спеть, и желательно хором.

Гудели шлифовальные машинки, постукивали молотки, шуршали принтеры, позвякивали цепи. Люди – больше ста пятидесяти молодых людей – молчали. Только на обеде отдельные тётки и совсем уж взрослые охранники выразили свою осторожную радость:

– Давно пора.

– Действительно. Сколько можно?!

– Я бы и сам пошёл, да годы не те.

– Ладно тебе! Есть к кому пойти.

– Да кому там идти? Соплячьё! Только за компьютерами сидеть умеют.

– Не скажи! Мой «пойду» сказал.

С того самого дня, всякий раз, когда начинались разговоры о сводках с фронта, я молчал. Не кивал, не спорил, не поддакивал. Так поступали многие.

Двое аналитиков распинаются на кухне:

– Это же ещё просто вооружение современное не применялось. А так – пиздец им за три дня.

– Главное, ты подумай: как так вышло? Братские же народы, а оно вон как. Ездили друг к другу на выходных бухать и просто по магазинам прошвырнуться. У них там сказка была: ассортимент – во! и дёшево. Все оттуда везли.

– О! Я любил в один ихний ресторан… там такое случалось…

Долго и смачно одни обсуждают дешёвую водку, вкусное сало и женщин. А другие – молчаливые литейщики, закрепщики, шлифовальщики, родажники – кто угодно – сонно жуют гречку и даже не переглядываются. Не комикуют и про неоплачиваемые переработки не заикаются.

Говоря вообще, вскоре стало ясно, что мнения в основном зависят от источника информации, а их выбор – от стартовых политических убеждений. Или их отсутствия. По выбору рубашек, умению прикуривать, по мелодии на гудке телефона, по выражению лиц отличали своих и чужих, в смысле: тех, кто – да, и тех, кто – нет.

Источники информации, между тем, сводились к аналитике, а не к изложению фактов. Говорящие головы выдавали свои предположения за истину. А мы, как безмозглые, пересказывали услышанное друг другу, хотя можно было просто метнуть карту с фамилией говорящей головы на стол и ничего не произносить: «У меня Борщёв, а у меня Петухов».

Если возникал спор, то аргументы использовались не собственные, а той говорящей головы, которой доверяешь. Сколько было склок в среде легко возбуждаемых! Какое отчётливое «главное переждать» читалось на лицах равнодушных!

А они – говорящие головы и пишущие пальцы – все, как один, не могли правильно выговорить название нашего города, близлежащих посёлков и сёл. Простые, знакомые с детства слова коверкали так, будто они написаны на плюкском.

«Рядом с хутором Введенско́м замечены танки». Рядом с хутором Введе́нским! Поэт такой был, хоть он к названию хутора и не имеет никакого отношения. Написал: «Вбегает мёртвый господин и молча удаляет время».

Через неделю стало ясно, что это надолго, а через полгода – что никто не уйдёт нетронутым.

Ненависть к спокойно спящим городам развилась даже в самых наивных душах. Им стало понятно, что происходящее – это не кино, снятое с частотой в двадцать пять кадров. Всё громаднее, подробнее.

Детали восстали против обобщений.

Схлынет волна и каждый запомнит своё. Кто-то лишь конвертацию страха, кишок и мазута в прибыль, кому-то останется вечная слава или вечное проклятье, свобода или плен. А что для всех? Что для всех сразу? Проверка с недостойным проверяющим.

В какой-то момент моё восприятие замедлилось. Я смог вглядеться в окружающих без суеты. И знаете, что мне открылось? Из, казалось бы, прежде нормальных людей полезло такое говно, что выноси живых и мёртвых.

Как это повлияло на меня? Мне стало легче договариваться с самим собой. При строгом сравнении мои самые худшие мысли и поступки зачастую оказывались не так уж плохи. А порой несли на себе следы святости.

Была ночь, когда мы с Женей Продан брели по тёмной безлюдной улице в сторону промёрзшей речки. Нам хотелось выйти на лёд – образец безгрешной романтики.

Мы болтали. Почти все Женины подружки разъехались, и она призналась, что совсем не скучает, хотя времени стало больше. (На заводе тоже образовались вакантные места. Например, опять никого не было в отделе ОТК. Я этим нещадно пользовался.)

Женя сказала:

– Отец говорит, что опасно и нужно уезжать.

– Из города.

– Из страны. Вот не знаю, как быть.

– Как быстро иссяк патриотизм твоего бати.

– Чего ты сразу нападаешь? Я могла бы поговорить с отцом. Я иногда брала подруг с собой. В этот раз возьму тебя. С чего такая гордость, если предлагают помощь, ничего не требуя взамен?

– Я что, собака? Ты знаешь, сколько денег я накопил? Могу уехать хоть в Америку.

Женя сочувственно улыбнулась:

– Вот видишь, как хорошо, – начала она, – просто мы, – раздался взрыв, заставивший её замолчать.

Мы подняли головы и увидели оранжевый хвост ракеты. Потом услышали ещё один взрыв. Из-за недостроя, расположенного в нескольких шагах, взметнулось пламя, поднялся черный столб дыма. Хорошо бы это снять без монтажа общим планом.

Мы не заметили, как подбежали к дереву, покрытому ледяной глазурью. Ещё взрыв. Женя закричала и кинулась бежать. Смотря на собственные, мелькающие под пуховиком ноги, я нагнал её и потащил обратно под деревья. Она вырывалась. Насилу я смог её удержать. Видимо, всё-таки масса значительнее мышц.

Её истерика была стыдной. Взрывов больше не раздавалось. Только угрожающее чёрное небо и умиротворение тихой одноэтажной улочки.

Небу ничего не стоило скинуть на нас что-нибудь железное. Равнодушие неба – вот то новое чувство, которое возникало у меня, когда я выходил вечерами на улицу, подходил к окнам, садился в переполненный автобус, из которого организованно выйти нелегко, а в случае паники