Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

– Третий ты. Бойко руку сломала, Коля Бурцев, божественный который, на штык железный в деревне сел. Жопу зашивали.

– А где господин Мельник?

– Больничный взял. Почки застудил.

– Пристыдил?

Видимо, Гриша вошёл в такое крутое пике, из которого выбираются только опытные пилоты. Возможно, даже лёг прокапаться.

– Что с рукой-то? – спрашивали наши.

– В деревне об косу порезался.

– Зимой?

– Да, лезвие натачивал и вот.

Одна голубоглазая девочка с бирковки спросила осторожно:

– Выпилиться хотел?

Я развернул руку, демонстрируя просвечивающийся сквозь бинт порез, расположенный с внешней стороны руки:

– Говорю же, коса.

– Подумала: вдруг из-за брата.

Руку пришлось порезать канцелярским ножом. Получилось глубоко. Я придумал это, когда прочёл в общем чатике объявление о том, что во второй рабочий день на заводе не будет света.

Татьяны не было, Мишки тоже. Уехали в Кострому, где жила Татьянина мама. У неё имелись больничные связи – самое необходимое для онкобольного после денег. Татьяну исследовали, как новую планету, а Мишка терпеливо водил её по больничным коридорам.

Анечки тоже не было. Поговаривали, что закрепщицы Бойко больше не существует. Она теперь Бойко-продавец. Всякие наши придурки насмехались, а я ощущал себя настоящим творцом и подумывал написать на эту тему сценарий. Продать его Бондарчуку и никогда больше не работать. Заниматься блаженно лишь производством смыслов. Как же хорошо не работать, а только набирать в редакторе буковки. Насколько это легче и приятнее! А ещё лучше петь.

Праздники позволили как следует отдохнуть: выспаться, откормиться, пропиться, намыслиться, належаться. Но вот уже на третий день стало так же тошно, как до Нового года. Внезапно появившийся Ткач наорал на меня из-за работы без перчаток. (Мельника нет – защищать некому. Впрочем, я ничего хорошего после случившегося от Гриши не ожидал.)

Утром деляга Ткач принёс семь пар посредственных серебряных серёжек и пригоршню беспонтовых бриллов. Приказал расправиться с ними до обеда. А спустя полчаса притащил уродливую трапециевидную брошь.

– Сделай до обеда.

– Серьги же до обеда.

– Давай брошь сейчас, а серьги к вечеру.

Я едва успел до двенадцати часов разделаться с этой уродиной. Обед я собирался провести в столовой. Теперь я мог себе позволить обеды за триста рублей. Но тут у моего стола вырос Василич в своём дорогущем костюме. Сунув большой палец за ремень, он спросил:

– Серьги где, блядь?

Я указал на серебряный полуфабрикат, рассыпанный у меня на столе.

– Почему без камней?

Ответить я не успел.

– Почему, блядь, без камней? На хуй тут весь день наступаете. Мне их отдавать через час.

– Так начальник сказал… Ткач.

– И начальник твой тормоз такой же, как и ты! Чтобы через час были готовы. Принесёшь ко мне в кабинет.

– Три часа надо.

– Два!

– Как мне их вынести? Охрана не пустит.

– Предупрежу.

Какой там обед! К работе я приступил раньше, чем испытал привычную для пролетария гамму чувств, возникающую после разговора с начальством: страх, облегчение, ненависть, смирение, раболепство.

Заметив, что производство опустело и никому нет до меня дела, я побежал в цех по изготовлению обручальных колец. Везде: на полу, на полках, под столами и на столах валялись длинные, короткие, толстые, тонкие – разные, обрубки золотых трубок. Их нарезают на колечки разной толщины, потом обрабатывают, шлифуют, отправляют на родаж, и обручалка готова. Хочешь жениться – вываливай сорок тысяч за пару обрубков золотой трубы. Если вовсе нищий, то тысяч в двенадцать влезешь. И будешь до самой смерти таскать на пальце золотую волосинку, гнущуюся при рукопожатии.

Шумел только 3D-принтер и в литейном кто-то лупил молотком по металлу. Обернувшись спиной к камере (пошла она!), я нагнулся, выбрал обрубок размером с сигару и сунул его под резинку трусов. Потом укрылся в туалете, завернул его в плотный слой туалетной бумаги, вынул шнурок из рабочих брюк и с его помощью привязал украденное к щиколотке. Прихрамывая, как Паниковский, вернулся за свой стол и сосредоточенно занялся серёжками.

Расчёт был рискованным, но верным. На обеде охрана отвлекается от камер. Если сейчас не засекли, то пропажу (недостачу) обнаружат только во время инвентаризации, которая состоится в конце февраля. Долго станут выяснять, что и как, начнут перевешивать, пересчитывать и только потом сообразят, что украдено.

Седой шепелявый дед-охранник, являющийся на работу в День милиции в сером полковничьем кителе с дюжиной юбилейных медалей, полистает видео с камер, но ничего на найдёт. Не хватит его пенсионного терпения, чтобы отсмотреть сериал о работе производства, ибо длительность сериала – вечность.

В общем, не возьмут меня за задницу. Слишком она тощая и почти неотличима от спины и трясущихся ляжек.

Часа через два я подошёл к охраннику с серёжками в руках и сказал:

– К директору на пятый. Вот несу. Должен был предупредить.

– Да, иди.

Я сделал шаг, подволакивая ногу.

– Через рамку не ходи, а то верещать будет. Обойди.

Я прислушался, свернул направо, прошёл через холл и приостановился у лифта. Слева – дверь в туалет. Я нырнул туда, сунул золотую трубку, освобождённую от туалетной бумаги, в бачок, не сразу разобравшись, как снимается его крышка, смыл и, улыбаясь, вышел в холл.

– Правильно, – похвалил охранник. – Прежде чем идти к директору, нужно хорошенько облегчиться.

– Да, обосраться не хочется.

Секретарь – девушка за тридцать, с подкаченной верхней губой и негнущимися из-за обилия колец пальцами, хозяйка приёмной, отделанной под дерево, – усадила меня на диван, рядом с мужчиной в шикарном чёрном пиджаке. Я развалился на диване и стал перекладывать серьги из одной потной ладони в другую. Получив команду по телефону, секретарь пригласила мужчину в кабинет к Василичу.

– Слушай, а ты парень Жени Продан? – вдруг спросила секретарь.

– Наверное, можно так сказать.

– Понятно, – протянула она. – Я админом в ресторане её отца работала. На Преображенской, знаешь?

– Конечно, – соврал я.

– Капец она высушилась! Это ж сколько нужно трудиться. И отказывать себе во всем. Ни вкусностей, ничего такого.

– Она даже целуется осторожно, чтобы лишних калорий не цепануть.

Девушка одарила меня улыбкой, а потом, видимо, подумав, говорить или нет, все же сказала:

– Не могла её представить с парнем.

– Почему?

– Ну отец её говорил, что, мол, уже взрослая, а отношения не строит. Боялся, что придётся женихов гонять, а оказалось, наоборот. Платья не хотела носить, всё женское не любит. Переросла, видимо.

– Женя – хорошая женщина.

– Блин, ну как она себе такую фигуру сделала, а? И я такую хочу. Меня шоколадка с утра гипнотизирует.

– Съешьте и не мучайтесь. Вы красивая, что с шоколадкой, что без.

Наконец вышел потный и перепуганный мужчина в чёрном костюме. Лицо секретаря мгновенно приобрело презрительное