Пьянеть - Кирилл Викторович Рябов

— Да хули вы рожаете?! — прокряхтел я.

Ладони вспотели, ручка выскальзывала. Старуха оказалась удивительно сильная. Первым задвигался Гриша. Он просунул руки между косяком и дверью, дернул со всей дури и первым ворвался в квартиру. Я повалился Печени под ноги. Он переступил через меня и довольно спокойно зашел следом за Гришей. Я был последний и захлопнул за собой дверь.

— Что, допрыгалась, старая гнида? — хотел я сказать, но не сказал.

Мои сообщники и собутыльники застыли с поднятыми руками. Старуха держала их на прицеле обреза двустволки. И никто не сомневался, что ведьма выстрелит.

— И ты тоже давай, козел.

И я тоже поднял руки. В этот момент мой дурацкий бесполезный пистолет провалился из-за пояса в трусы. Стало холодно и обидно.

Заговорил Печень:

— Мать, мы квартирой ошиблись, кажется. Тут где-то олигарх живет, вот мы к нему собирались. Можно идти?

— Заткнись, пидорас!

— Я не пидорас, — пробормотал Печень.

— А что это у тебя там торчит? — спросила старуха, мотнув обрезом в мою сторону.

— Не знаю.

— Спускай штаны.

Я спустил. Пистолет вывалился из трусов и грохнулся на пол. Старуха оскалила зубы.

— Хороший протез у вас, — не удержался Печень.

— Вы тоже спускайте, уроды!

Они спустили, и их пистолеты попадали следом за моим.

— Скажите пожалуйста! — хмыкнула ведьма. — Прям банда! И что с вами делать, суки?

— Можно штаны надеть? — заговорил Гриша.

— Когда деревянная лошадка на горе пернет.

— Что это значит? Как понимать?

— Пиздюхайте на кухню.

Мы проковыляли на кухню и столпились у окна. Руки подняты, штаны спущены.

— Чего это у тебя на ноге? — спросила старуха у Печени.

— Где? А, это. Витилиго.

— Что такое? Венерическое что-то?

— От рождения.

— Так-так. Ты, сморчок, открывай ящик стола и доставай веревку.

Я открыл. Веревки там не было, только моток шпагата.

— Тут шпагат.

— Вот доставай его, будете друг друга вязать сейчас.

— Это невозможно, — сказал Гриша.

— С хуя ль?

— Все равно кто-то один останется не связанный. Сами прикиньте.

— Заткнись и вяжи пятнистого.

Гриша взял моток, подбросил на ладони, уронил и шагнул к старухе. Я успел увидеть, как сноп пламени перерубает моего друга пополам. Но ничего подобного не случилось. Он выдернул у открывшей от удивления рот ведьмы обрез и стукнул ее по лбу. Старуха моментально обвалилась.

— Гриша, — сказал я. — Ты чего вообще?

— Эта дура курки не взвела, я заметил сейчас только, — ответил Гриша, разглядывая обрез. — И не заряжен наверняка.

Он переломил стволы и вынул патроны.

— А, нет. Заряжен. Бля, да тут картечь. Могла бы и одним выстрелом нас всех того!

— Чего «того»? — спросил нервно Печень.

— Умножить на ноль, — вздохнул Гриша. — Стереги ее, а мы пошли Павлика искать.

Печень заглянул старухе под подол платья:

— Чего тут стеречь-то.

— Не спорь. И штаны надень.

— Ты тоже.

Мы все натянули штаны.

В коридоре я спросил Гришу:

— А если его тут нет?

— Где же ему быть.

— Будем тогда старуху допрашивать.

— И пытать?

— Печени поручим.

Но Павлик был. В дальней комнате, в собачьем вольере, голый, если не считать огромного памперса. Я заметил миски с водой и какими-то объедками. Увидев нас, он закричал и закрыл лицо руками. У меня сжалось сердце.

— Маски, — сказал Гриша и хлопнул себя по лбу.

— Мальчик, сынок! — заголосил я, стащив балаклаву. — Посмотри. Это мы, отец и папа.

Павлик подглядел сквозь пальцы и выдал:

— Иу-иу-иу. Гу-гу-гу.

— Не волнуйся, мой хороший, сейчас мы тебя напоим.

— Ты пои, а я документы поищу, — сказал сообразительный Гриша.

— Вот правильно!

Вольер был заперт на задвижку. Я открыл дверцу, сел на корточки.

— Малыш, вылезай.

— Иу-иу-иу. Пыр-пыр-пыр.

Он боялся, не хотел вылезать. Я немного пролез внутрь, ухватил его за руки и потащил. Павлик в голос заревел.

— Убью эту падлу, — сказал я Грише. — Ты посмотри, сколько тут места. Он‚ наверно‚ сидя спал. И памперс аж течет уже.

Гриша что-то пробубнил, копаясь в ящиках секретера. Я выволок Павлика наружу. Он дрожал. Я погладил его по щеке и сказал:

— Отец. Помнишь отца?

— Иу-иу-иу.

Пришел Печень.

— Хуясе! Она че, маньячка?

— Вот именно! Посмотри, в каких условиях пацан жил, — ответил я.

— Тебе сказали стеречь ведьму, — подал голос Гриша.

— Да хули стеречь. Она валяется, чуть дышит.

Но Печень ошибся. Старуха его обманула. Раздался вопль. В комнату вошла она, сжимая двумя руками парабеллум.

— Сдохните, пидоры!

Все мы, даже Павлик, внимательно на нее посмотрели. Ведьма нажала спусковой крючок. Печень присел, закрыв голову руками. Парабеллум издал пердежный звук. Старуха удивленно заглянула в дуло. Подошел Гриша, отобрал дурацкий пистолет и стукнул ее рукояткой по лбу. Она снова обвалилась.

— Что за херь? — подал голос Печень. — Стволы игрушечные, что ли?

— Скажи спасибо.

Я пытался напоить Павлика, но он сопротивлялся, сжимал губы, отворачивался. Подключился Печень. Кое-как удалось влить примерно половину стакана. Павлик морщился, плевался, кажется, добавил в памперс. Но это уже была победа.

— Нашел его паспорт и свидетельство о рождении, — сообщил Гриша. — Вы сейчас охренеете.

— Что, ему четырнадцать лет?

— Ему почти тридцать.

Я посмотрел на Павлика. Глаза его потихоньку обретали осмысленность.

— Почти тридцать — это двадцать девять? — уточнил Печень. — Неплохо сохранился пацан.

— Иу-иу-иу.

Мы курили и ждали, когда он опомнится. Минут через пять Павел немного пришел в себя. Взял бутылку и сам смог выпить. Схватился за голову.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Гриша. — Ты нас помнишь?

— Конечно, я вас помню. Я же не идиот. То есть я идиот. Но вот с этим… — Он вознес бутылку‚ словно победный флаг‚ и надолго к ней приложился. — С этим мне ничто не страшно. Ты папа. Ты отец. Или наоборот?

Я смутился. Возрастом он годился нам скорей в младшие братья.

— А вы? — посмотрел Павел на Печень.

— Я Пахан, Пашок, Павел. Помог братве вот разрулить.

— Вы тоже алкаш?

Печень захохотал. От его смеха очнулась старуха и застонала:

— Говно жрать заставлю.

— Конечно‚ я алкаш, родной! Кто же еще?!

— Очень рад познакомиться, дорогой тезка и коллега! — сказал Павел.

Он подтянул памперс.

— Спасибо, что снова меня спасли!

— Извини, что так долго, — ответил Гриша. — Признаться, у меня в какой-то момент руки опустились. А отец пьянствовал.

— Пьянствовать — святое дело! Отец, папа, я вас очень люблю! Что-то я дал слабину прошлый раз, когда она выскочила.

Павел указал бутылкой на старуху.

— Суки гнилые, — отозвалась та.

— Ты просто был не готов, вот и все. Теперь мы тебя в обиду не дадим. Скажи, ты помнишь что-нибудь из того, что