Райский сад - Елена Фишер

И представила себе, как было бы хорошо иметь ружьё, оно бы меня защищало. Я представила себе, как одним рывком втяну это ружьё себе в машину. И как я рву с места так быстро, что прокручиваются шины. Но потом я отдёрнула руку и спросила: – Отдадите его мне?

Теперь он засмеялся:

– Ты с ума сошла?

– Вполне возможно, – сказала я.

– Нет, – сказал он, отсмеявшись. – Конечно, не отдам. – Он постучал пальцами по шляпе и повернулся уходить.

– Извините! – окликнула я.

– Да?

– А можете сказать мне, который час?

Он посмотрел на свои наручные часы:

– Ровно четыре.

– Ой, – вырвалось у меня, потому что я так долго, оказывается, спала.

– Ты опаздываешь на встречу? – спросил охотник.

Я вспомнила план фрау Гайгер, приклеенный к двери моей комнаты, и отрицательно помотала головой:

– Там, куда я еду, не действуют никакие договорённости. – Я сказала это лишь потому, что это была правда. И я сказала это слишком громко.

Охотник засмеялся:

– О, это хорошее место.

– Да.

– Ну, тогда хорошей поездки! – сказал он и потом действительно ушёл. Я следила через зеркало заднего вида, как он постепенно становился всё меньше.

Некоторое время я ехала, ни о чём не думая, просто вперёд. Я пометила себе дорогу на карте. И пока что одолела лишь небольшой её кусочек.

Была большая разница – колесить по кругу на пустой парковке супермаркета или ехать к морю, по настоящим дорогам, с настоящими дорожными знаками. Большинство из них лишь приблизительно говорили мне о том, что они значили. Но я была уверена, что все другие водители на дорогах знали, что делать. И я держалась за ними и ни о чём не беспокоилась.

Когда солнце опустилось, воздух стал прохладным и влажным. Пахло хорошо – летом, водой и лугами. Лучше, чем в городе. Я опустила боковое стекло, чтобы меня овевало ветром. Я размышляла, стоит ли мне ехать и ночью тоже. Но правая фара была разбита, и всё выглядело как в тумане. Я не задумывалась о том, где мне ночевать. Было ясно, что ночевать я буду в машине, но где эта машина должна при этом стоять – оставалось неясно. Я пыталась представить себе, каково было бы заночевать в лесу. Но у деревьев в лесу ночью появлялись лица, и они перешёптывались. Я пыталась себе представить ночёвку в деревне – на парковке или на въезде к заброшенному дому. Но люди ведь неспособны сами позаботиться о своём барахле, они обязательно позвонят в полицию, и тогда окажется, что всё было напрасно.

Значит, всё-таки в лесу.

Я ещё долго ехала дальше, пока очертания мира передо мной не принялись размываться. Деревья на обочинах дороги стали лишь тенью в белом, и Ничто передо мной то и дело начиналось заново. Мне надо было срочно найти место для ночлега. Уже сейчас было почти невозможно разглядеть, где лесной участок начинается и где кончается. Но потом просёлочная дорога вдруг начала петлять внутри леса. Мне оставалось лишь свернуть на одну из лесных троп, которые регулярно ответвлялись от дороги.

Я припарковалась между деревьями и заглушила мотор. Было слишком рано, чтобы спать, но я всё равно заблокировала все дверцы, кроме передней пассажирской, спинку водительского сиденья откинула назад до упора и разулась. Я подложила себе под спину подушку, а ноги укрыла одеялом. После нащупала прихваченные с собой свечи и зажигалку. Горящую свечу поставила в чашку, а чашку поставила на консоль между сиденьями.

В машине было тихо, как в церкви. Тишина пронизывала меня насквозь, как будто меня тут вовсе не было. «Ниссан» открывал мне мир, но я всё равно не могла сбежать из этого мира.

Я раскрыла свою тетрадку и написала: Я нутро леса. Я ночь. Я туман. Потом добавила: Если прочитать слово «туман» задом наперёд, получится «жизнь»[14].

Через какое-то время я продрогла, поэтому завела мотор и поставила отопление на максимум. Но как только я его снова отключила, холод вернулся и заполз в машину через неплотно привязанную пассажирскую дверцу. Я подумала, что эта пассажирская дверца в точности описывала нашу жизнь. Всё худо-бедно держалось, но постоянно требовались решения для проблем, которых не было у других людей. Я никогда не спрашивала себя, почему мы так живём и виновата ли в этом моя мать. Никогда не задавалась вопросом, могла ли у нас быть другая жизнь. Как шло, так и ладно. Внезапно я подумала, что наша жизнь была как картина, которая висит у тебя перед носом. Ты находишься к ней слишком близко, ты хотя и видишь детали, но не видишь их взаимосвязи.

Я взяла спортивную сумку с вещами моей матери и вынимала один предмет за другим. Ту фотографию, где она держала меня на руках, я поставила в круг света от свечи. Она выглядела довольной. Я никогда не видела её такой. Она бывала иногда счастливой, иногда несчастной, но ни то, ни другое никогда не длилось долго. Едва её что-то осчастливит, как она тут же оказывается на пути к несчастному виду, и наоборот. Как будто сердце моей матери имело какой-то дефект. Оно не могло биться в нормальном темпе, а шло всегда немножко ускоренно.

После трёх часов я уже могла бы стучать зубами от холода, но не стучала. Я их крепко стиснула. Зубовный стук бесполезен, когда его не слышит тот, кто наберёт тебе ванну горячей воды.

Я записала: Замёрзнуть – это хорошая смерть. Просто засыпаешь – и всё.

В сотый раз за этот день я сунула руку в карман брюк. Деньги были ещё на месте. В тусклом свете свечи мне примерещилась большая кровать с толстым пуховым одеялом. Но очевидно, мне не найти отель, где мне не будут задавать вопросы.

Я натянула на себя все одёжки, какие прихватила, и ещё раз завела мотор. Потом откинулась назад, сунула руки под одеяло и ждала сна.

Но он не приходил.

Вместо него пришли мысли.

Я записала: Я по тебе тоскую. Ты где?

Мне так не хватало матери, что я вырыла из наволочки одну из её маек, уткнулась в неё лицом и вдыхала, хотя знала, что мне не надо это делать. Через несколько часов наступал день моего рождения. Мне было ясно, что это будет мой самый одинокий праздник в моей жизни. Так или иначе. Я могла начать уже сейчас чувствовать себя одинокой. Разницы не было никакой.

В мои дни рождения мать всегда будила меня по утрам шоколадным пирогом, и мне разрешалось прогулять первый