Останемся друзьями - Хейзел Хейс
Я хожу на долгие прогулки в поисках вдохновения. Однако отчего-то город кажется более гнетущим, чем квартира: повсюду люди с декольте и голыми ногами, они дышат, ходят и потеют. Синоптики прогнозируют нарастание температуры.
Сегодня я купила новую подушку и выбросила старую. А вечером зажгла свечи с ароматом жасмина и эвкалипта – всяко лучше лаванды, – затем свернула одеяло и закинула на шкаф, предпочитая спать голышом под хлопчатобумажной простыней.
Лежа в постели, я пытаюсь определить, скучаю ли по Тео. На неделе мы почти не разговаривали, только обменялись несколькими сугубо деловыми сообщениями. По приезде он написал, что приземлился, и прислал вид из окна своего гостиничного номера в Лас-Вегасе: на фейковую Эйфелеву башню. Я ответила, что погода вроде хорошая. С тех пор мы иногда пишем краткие отчеты о наших занятиях: Тео, похоже, вовсю веселится, а я приукрашиваю свои успехи в писательстве.
Я смотрю на время – полночь, – затем на пальцах отсчитываю восемь часов назад. У них четыре часа дня. Звоню Тео, но он не отвечает, поэтому я решаю перечитать (в сотый раз) «Историю твоей жизни» Теда Чана. Осилив лишь пару страниц, я отключаюсь.
Сон неглубокий и прерывистый. В какой-то момент я просыпаюсь и понимаю, что не могу пошевелить конечностями: они застыли в неудобных положениях, словно связанные веревками. Мне опять снилось, что я тону, и теперь не получается избавиться от ощущения, будто я медленно погружаюсь в соленую воду. Чем больше сопротивляюсь, тем туже затягиваются веревки, подобно китайской пальцевой ловушке. Возникшая паника вызывает паралич. Я сдаюсь и позволяю утянуть себя на дно. Однако едва я перестаю бороться, как одна рука высвобождается, и я тянусь освободить другую, которая, как выясняется, запуталась в простыне. Сажусь, уже полностью проснувшись, и распутываю простыню на лодыжках, затем бросаю ее на стул в углу, где она словно бы зависает в темноте, как облако в ночном небе.
У меня мокрая задняя часть шеи, под грудью текут струйки пота. Я подхожу к открытому окну, мечтая о глотке свежего воздуха, и в окне напротив замечаю девушку. Она курит. Я наблюдаю за тем, как тлеющий кончик сигареты загорается при каждой затяжке. Затем слышу доносящееся с улицы низкое монотонное пых– тение.
Вытянув шею, вижу стоящий на углу заведенный автобус. Тут из ночного клуба выныривает шумная стайка женщин. Пьяно пошатываясь, они плетутся к автобусу, заливаясь пронзительным смехом, и по мере того, как они по одной заходят в салон, шум постепенно приглушается, пока не исчезает вовсе. Я наблюдаю за тем, как они беззвучно движутся по проходу и садятся. Улица вновь погружается в тишину, если не считать низкого гула автобуса. Когда он отъезжает, я ищу взглядом девушку в окне, но она пропала. Ложусь обратно в кровать и жду сна.
Я просыпаюсь к полудню от приглушенного шума будничной жизни за окном: гудят автомобили, плачет ребенок, пищит подающий назад грузовик. Шум с улицы поднимается подобно жару и просачивается в мою комнату. Я чувствую себя к нему непричастной. Обособленной.
На телефоне пропущенный вызов от Тео, поэтому я ему перезваниваю. Увы, ответа нет. Сейчас у них четыре утра. Он прожил целый день.
Минут двадцать пролежав, уставившись на клочок неба за окном, я натягиваю старую футболку, плетусь по коридору в гостиную и, как обычно, распахиваю окна и двери. Затем долго стою на кухне перед шкафчиком, барабаня ногтями по столешнице и пытаясь выбрать между двумя коробками сухого завтрака.
Последнее время у меня нет тяги ни к еде, ни к сексу. Мы с Тео занимаемся вторым: например, в воскресенье вечером перед его отъездом, и мне все понравилось – точно так же, как нравится еда в процессе поглощения, – однако секс и еда стали казаться скорее обязанностью, чем радостью. В обычных обстоятельствах я бы начала беспокоиться, поскольку аппетит у меня напрямую связан с тревожным расстройством. Теперь я списываю все на жару и возвращаюсь к выбору завтрака.
Через несколько минут, когда я выливаю остатки шоколадного молока в мойку, через входную дверь влетает шмель. Насекомое перемещается по комнате, ныряет и разворачивается, чтобы изучить предметы, а затем быстро теряет к ним интерес. Наконец подлетает к окну и неуклюже бьется о деревянную раму вновь и вновь. Схватив с дивана блокнот, я пытаюсь направить шмеля в нужную сторону, однако, когда перегибаюсь через раму, задеваю что-то коленом. Резко повернувшись, вижу качающийся на краю подоконника горшок с цветком и нагибаюсь, чтобы его поймать, но поздно – глиняный сосуд падает и разбивается о капот припаркованной внизу машины. По пустой улице разносится громкий «бух», и мужчина с собакой неподалеку останавливается и поднимает на меня взгляд, прежде чем продолжить свой путь.
А шмель преспокойно пролетает мимо моего лица на свободу.
– Упс, – доносится до меня женский голос.
В окне напротив виднеется та же девушка, что и ночью. Она сидит, закинув одну ногу на подоконник и прислонившись спиной к раме, на ней нечто похожее на мужскую рубашку от пижамы. Светлые волосы, как становится понятно при дневном свете, собраны в свободный пучок на макушке. В руках у нее книга, но девушка на нее не смотрит, а смотрит прямо на меня, и я внезапно вспоминаю, что на мне нет нижнего белья.
– Прошу, скажи, что машина не твоя! – кричу я ей, инстинктивно оттягивая края футболки вниз.
– Машина не моя, – отвечает девушка, и я уже готова выдохнуть с облегчением, когда она добавляет: – Машина моего соседа.
Должно быть, мое лицо заметно мрачнеет, поскольку она улыбается. Только как-то насмешливо, и у меня складывается ощущение, будто я не поняла шутки.
– Не волнуйся, – говорит незнакомка, – его нет дома. А еще он мудак.
Я замечаю ее акцент, хотя не могу точно его определить. Какой-то скандинавский? Произношение некоторых слов приятно ложится на слух.
– Вот и хорошо.
– Я помогу убраться, – предлагает она.
– Ох, спасибо. Но не стоит утруждаться.
– Да мне несложно. Сейчас спущусь.
И прежде чем я успеваю возразить, она исчезает в глубине комнаты.
