Три поколения железнодорожников - Хван Согён
Ли Чино каким-то образом вышел из заведения, поднялся на трубу и вот уже медленно ворочался в спальнике, словно личинка в коконе. Чинги последовал за ним и тоже улегся на бок в палатке, тесной даже для одного.
– Я не смог прийти на твои похороны. Потому что который день стоял в пикете перед главным офисом компании.
Чинги усмехнулся:
– Думаешь, мир изменится? Да он становится все хуже и хуже!
– Я выжил и продолжаю шевелиться. Может быть, в конце концов что-то и улучшится. – Уставившись вверх, Ли Чино пробормотал: – Раз я еще жив, буду делать то, что должен.
Одно время люди стали, словно заражаясь друг от друга, обливать себя бензином и поджигать. Но теперь людей разрушал не гнев, а отчаяние, которое возникало из-за того, что их понемногу сжирал страшный и могучий враг под именем повседневность. Уходя с митингов, они все становились одинокими. Они чувствовали себя одинокими, даже возвращаясь домой к своим семьям. Мир был бездушен, как космос. Пустынен, тих и спокоен. Тоскливая и никчемная повседневность всех разрушала. Увольнение – это убийство.
Дней через десять после похорон Чинги Ли Чино отправился к нему домой. Посоветовавшись с заводскими товарищами, с которыми прежде занимался профсоюзной деятельностью, он собрал небольшую сумму для семьи покойного. Было решено, что домой к Чинги пойдет именно Чино, ведь они были дружны. Сейчас Чино, спустившись с трубы, возвращается в тот день. Чинги, кружась маревом вокруг него, оказывается то впереди, то позади.
– Я боялся, что не узнаю твой дом. Не тот вон, малоквартирный?
– Давай-ка посмотрим!
Когда-то выкрашенное в белый цвет четырехэтажное здание, очевидно, было довольно старым: краска на нем местами облезла, появились пятна и черная плесень.
– Здание в переднем ряду, второй подъезд слева. Какой же этаж?..
– Я люблю запах земли и травы.
Точно, первый этаж. Их дети, бывало, открывали окно гостиной и выскакивали под стоявшее напротив дерево. Чино, зайдя в дом, сразу повернул направо и позвонил в дверной звонок. Один раз, второй, немного подождал и уже собирался позвонить снова, как вдруг дверь приоткрылась.
– Здравствуйте, меня зовут Ли Чино.
– Ой, руководитель территориального комитета!
«Нежная лань» была растрепана, как будто только проснулась. То ли от горя, то ли по своему обыкновению она находилась в прострации. Она, не сказав ни слова, посторонилась, и Чино нерешительно протиснулся в дверь. Дети, сидевшие в гостиной за низким столом, по очереди поздоровались и гурьбой убежали в спальню. Их мать выключила телевизор, пододвинула Чино подушечку:
– Садитесь, пожалуйста!
Чино неловко сел.
– Мы в тот день проводили акцию, поэтому не смогли прийти. Это произошло так внезапно, не знаю, что и сказать.
«Нежная лань» лишилась мужа, который так ее называл, и превратилась в измотанную мать. Она часто поглядывала мимо Чино на противоположную стену. Чинги, сопроводивший Чино до своего дома, куда-то делся. И все же Чино невольно обернулся, но увидел лишь круглые электронные часы, которые висели на стене. Так она смотрела на часы!
– Вы ходите на работу?
Женщина слегка кивнула:
– Сегодня у меня ночная смена. Я хотела покормить детей ужином.
– Тогда я, наверное, пойду…
– Ничего. Я шью, в маленьком цеху поблизости. Я делала это и раньше.
Она тихо улыбнулась. Наверное, десяти дней ей хватило, чтобы вернуть себе хотя бы внешнее спокойствие. Однако она казалась очень уставшей и измотанной. Внезапно тон измотанной «нежной лани» изменился, речь стала торопливой:
– Этот карлик все-таки обдурил нас. Совершил задуманное, когда дети ушли в школу, а я – на работу. Я еще была в цеху, дочка после уроков вернулась домой и первой увидела его, побежала за мной. У изголовья постели стояла бутылка с пестицидом «Паратион», рот у мужа был в пене, весь пол заблеван. Видимо, страдая, муж катался по комнате.
Выпалив эту тяжелую историю, она вздохнула, сняла кончиком пальца слезу и вытерла палец о юбку.
Чино как-то снова оказался в спальнике. Чинги по-прежнему лежал рядом и даже не думал уходить. Чино спросил у него:
– Как же такой стойкий человек, как ты, мог совершить самоубийство?
Чинги усмехнулся:
– Почему ты вдруг стал расспрашивать о прошлом? Просто жизнь потеряла смысл. А что?
– Что будет с твоей «нежной ланью» и детьми?
– Останься я с ними, это ничего бы не изменило. Мои дети будут жить так же, как жил я.
Ли Чино искренне сказал:
– Пусть дети поднимаются, как мы, на трубы, пусть создают новый мир…
– Я, наверное, слишком многого хотел, – понуро пробормотал Чинги, и Чино, разволновавшись, ответил:
– Вовсе не многого!
Не дождавшись ответа, Чино оглянулся, но увидел лишь колыхавшиеся на ветру полы палатки. Чинги ушел.
Когда занималась заря, сквозь плотно запахнутые полы палатки пробивался свет, отчего красный цвет палаточной ткани приобретал яркость. В это время Чино, конечно, открывал глаза, но оставался в спальнике ждать, когда раздастся звонок от того, чья очередь была нести еду. Между половиной девятого и девятью кто-то из товарищей приходил с едой к основанию трубы. Солнце тогда вставало уже после семи тридцати, может быть, в семь сорок – семь сорок пять. До конца осени Чино отказывался от завтрака, но с пустым желудком было очень сложно переносить стужу, и с наступлением зимы он решил добавить хлопот товарищам и группе поддержки из приюта. Он брился налысо, но, когда наступила зима, оставил волосы в покое, так что они изрядно отросли, стали торчать и лезть на уши. Бороду он, как получалось, подрезал небольшими канцелярскими ножницами. Чино сознательно соблюдал самодисциплину, считая, что даже во время протеста нельзя выглядеть отбросом общества. Вечером вместе с едой ему передавали бутылки с горячей водой, и он засовывал их на ночь в спальник, чтобы утром использовать воду для умывания и чистки зубов. Он осматривал, будто проверял, свое лицо с помощью небольшого ручного зеркальца. Его щеки слегка запали, но пока выглядели сносно. Зарядка, которую он в другие сезоны делал по два-три раза в день, свелась к отжиманиям и приседаниям во второй половине дня, после обеда. Чино верил, что его усилия
