Три поколения железнодорожников - Хван Согён

имели смысл. И чем же определялся этот смысл, который до него донесли прадед Ли Пэнман, дед Ли Ильчхоль и отец Ли Чисан? Наверное, убежденностью, что, как бы жизнь ни была утомительна и тяжела, она должна продолжаться. С этой убежденностью он проживал каждый свой день. Чино вылез из спальника в восемь, умылся чуть теплой водой из бутылок и почистил зубы. К утру температура воздуха опустилась ниже минус двадцати. Он вытерся и быстро надел шерстяную шапку, натянул перчатки. Сделал три подхода по тридцать отжиманий, три подхода по тридцать приседаний. Почувствовал, что у него под шапкой вспотел лоб. В восемь тридцать пять завибрировал телефон. Чино принял звонок.

– Ли-сонбэ, это я.

Чино по голосу узнал Чона. Тот около десяти дней назад сообщил ему, что сам вызвался приносить завтрак. Чон устроился, пусть и временно, на одно из окрестных предприятий. Утром, по пути на работу, он заскакивал в приют за едой и приносил ее к трубе; в обед приходил самый молодой из протестующих, Чха, а иногда его подменяли трудившиеся в приюте женщины; по вечерам всегда появлялся ровесник Ли Чино Ким Чхансу. Ким мог помогать только после работы. Один из пяти последних участников протестной акции, Пак, устроился в провинции Кёнги на овощную ферму и теперь наведывался только по выходным и, сопровождая товарищей, пытался унять чувство вины. Однако Чино, наоборот, его подбадривал, советовал держаться и усердно работать. Чон подошел к основанию трубы, но, прежде чем поднять еду наверх, позвонил по телефону:

– Вы помните, что на днях будет двухсотый день акции?

– Да, Ким мне вчера напомнил.

– Мы собираемся провести мероприятие.

– Может, отметим всерьез трехсотый день, а эту дату просто пропустим?

Он наблюдал за подобными акциями, проходившими прежде: через год общественность начинала понемногу реагировать, и тогда уже работодателям, следившим за ситуацией, приходилось создавать видимость переговоров. Эти переговоры вовсе не обязательно завершались компромиссами, но, по крайней мере, привлекали внимание общественности. На самом деле, в тот момент борьба внизу и наверху только стартовала.

– Сонбэ, вам достаточно будет просто помахать нам рукой, обо всем остальном позаботятся члены профсоюза и разных общественных организаций.

– Холодно, скажите им, чтобы не слишком напрягались.

Он спустил в рюкзаке опустошенные за вчерашний день емкости и поднял завтрак в термоконтейнерах и питьевую воду.

В пять часов начинали спускаться сумерки, и минут через тридцать вокруг уже была кромешная тьма, но горели заблаговременно включенные уличные фонари и лампы освещения железнодорожного моста через Ханган. Изначально предполагалось, что ужин будет доставляться в шесть, но на самом деле он оказывался у Чино между шестью и половиной седьмого. Потому что в часы пик движение между приютом и трубой было очень напряженным. Ким Чхансу, положив еду в рюкзак, спускался в метро или подсаживался в машину к кому-нибудь из посетителей приюта. В этот день он приехал около шести сорока. Когда полицейские-срочники стали досматривать его рюкзак, он, сложив ладони рупором, прокричал вверх:

– Все в порядке?

– Да, спасибо! – прокричал в ответ Чино, перегнувшись через перила. Когда он с помощью веревки, перекинутой через блоки, спустил рюкзак, поднятый в обед, Ким внизу прицепил вместо него тот рюкзак, который принес с собой. Вечерние грузы были более увесистыми, потому что включали не только еду и книги, но иногда и батарейки для фонаря, и две-три бутылки, наполненных горячей водой. Зачастую приходилось поднимать их в два-три приема. Как только все принесенное оказалось наверху, у Чино зазвонил телефон, в котором раздался голос Кима:

– Послезавтра мы идем в Национальное собрание, объясним причину протеста, потребуем помощи в решении проблемы, а потом планируем добраться досюда, простираясь ниц.

– Речь же шла о культурном мероприятии?

– Общественные организации проведут культурное мероприятие, а мы – шествие, может быть, даже поднимемся к тебе.

– Национальное собрание далеко. А на улице холодно.

– Ну и что. На трехсотый день мы планируем пройти до самого Голубого дома [59].

– Вы там не особо напрягайте людей!

В ответ на эти слова Ким упрекнул Чино:

– Что-то ты размяк. А в компании даже не чешутся. Ты, главное, держись – ешь, спи. Бороться будем мы.

Ким ушел, а Чино забрался в палатку, плотно запахнул полы, чтобы внутрь не задувало, и приступил к ужину. Рис в термоконтейнере был еще теплым, а суп уже начал остывать, и студенистый жир прилипал к губам. Нежные внутренние листья недавно заготовленного на зиму кимчи были такими аппетитными. Иногда на зуб попадались промариновавшиеся в специях устрицы. Он зачерпнул из отдельной коробочки начинку для кимчи и перемешал ее с рисом. Вот бы добавить несколько капель кунжутного масла! В это время года можно было, встав ночью, найти у бабушки на кухне горшочек с шинкованной редькой. Откроешь стоящий на слабом огне чугунок, а там на дне горячая вода, и в ней пиала с рисом. Положишь в миску рис и редьку, добавишь ложку кочхуджана [60], сбрызнешь перилловым маслом, перемешаешь все и оглядываешься по сторонам в надежде разделить с кем-нибудь эту вкуснотищу. Чино закончил ужинать, собрал емкости, попил воды, а потом стоял у перил на резком, щипавшем нос ветру и смотрел на огни города. В погожие дни он иногда пел. Из выставленных перед палаткой у перил пластиковых бутылок с именами он взял бутылку с надписью «Кыми» и забрался в палатку. Такое милое девчачье имя могло бы принадлежать соседке, с которой они в детстве в своем переулке играли в домик, поэтому он записал бабушкино имя словно подружкино, без фамилии. Он с детства любил проводить время в доме бабушки. Бабушка много знала, много могла рассказать и научила его нескольким необычным старым песням. Когда он напевал эти песни, жена и товарищи по работе от смеха хватались за животы и интересовались, что это за старье. Он выучил от бабушки «Песню о женихе и невесте», «Песню о яккве [61]», «Выстрел раз, выстрел два» и даже «Интернационал». Когда он спросил у бабушки, от кого она выучила «Интернационал», та сказала, что от своего деверя Ичхоля, и добавила, что дед и отец Чино тоже знали эту песню. Чино включил в палатке фонарь, улегся и принялся напевать:

             Молоденький женишок, на башке пучок.

             На лошадке скачет жениться цок-цок-цок.

             Вместе, вместе мы давайте высмеем его!

             Ну-ка, ну-ка мы давайте высмеем его!

             Тили-тили тесто, жених сорвался с места, тили-ри.

             Тили-тили тесто, жених сорвался с места, тили-ри.

             Старая невестушка, круглая, как чан,

             В паланкине едет замуж, зажмурила глаза.

             Вместе, вместе