Три поколения железнодорожников - Хван Согён

             Ну-ка, ну-ка мы давайте высмеем ее!

             Тили-тили тесто, катится невеста, тили-ри.

             Тили-тили тесто, катится невеста, тили-ри.

Чино, повысив голос, растянул последнее слово и завершил песню. И вот уже незаметно появившаяся Кыми сидит напротив и напевает, в такт похлопывая себя по коленям: «Я в соседнюю деревню пировать пошла и оттуда печенюшку яккву принесла, только-только поделиться с мамой собралась, как проклятая собака яккву забрала».

Холодными зимними ночами поближе к печи расстилали одеяло, засовывали под него ноги и под следующую песенку пересчитывали коленки. Тот, на чьей коленке заканчивалась песенка, получал «наказание». Чино напевает: «Выстрел раз, выстрел два, три, четыре, пять. Хрусь да хрусь, хрусь да хрусь, ястребы, соколы, охотник рад стрелять».

– Я, бабушка, бывало, пел с тобой одну песню, не понимая ее смысла, а мама требовала, чтобы я перестал.

– О какой песне ты говоришь?

– Это «Интернационал».

– Спой, пожалуйста!

Чино тихонько запел. Эта песня, исполняй ее огромная толпа, неслась бы сокрушительной волной, но Чино чуть не шептал, и она звучала робко и печально. Словно «Закрыв ли глаза, иду» Чинги. И все-таки Чино ощутил прилив жара.

                         Вставай, проклятьем заклейменный

                         Весь мир голодных и рабов!

                         Кипит наш разум возмущенный

                         И в смертный бой вести готов.

                         Весь мир насилья мы разрушим

                         До основанья, а затем

                         Мы наш, мы новый мир построим,

                         Кто был ничем – тот станет всем!

                         Это есть наш последний

                         И решительный бой;

                         С Интернационалом

                         Воспрянет род людской! [62]

– Бабушка, мне больше той версии, которую вы пели при японцах, нравится наша, измененная версия «Интернационала».

Бабушка слегка улыбнулась:

– Говорят, все в этом мире повторяется. Так оно и есть, хотя мир меняется, люди и нравы меняются. Пожалуй, можно сказать, что жизнь людей с виду меняется, а по своей сути остается прежней.

Чино перестал петь, но слова этой песни, которую они с товарищами исполняли на митингах, стояли у него в горле.

– Ты тут, на трубе, один?

– Почему же один? С тобой.

Кыми потянула внука за запястье:

– Посмотри на звезды в небе. Миллионы, миллиарды людей пожили в этом мире и оставили его, а теперь наблюдают за тобой.

Чино, который опять стал маленьким, шел по улице к рынку Ёндынпхо, держа бабушку за руку. Дом у ивы выглядел все таким же, каким он его всегда видел во снах. Сам он помнил только дом в Сэнмале, куда семья переехала из городка железнодорожников, но так много слышал от отца и бабушки о доме у ивы, что прекрасно его себе представлял.

8

Ли Ильчхоля распределили помощником машиниста грузового поезда на линию Кёнсон – Пусан. Он уезжал из Ёнсана или Ёндынпхо в Тэджон, а потом возвращался, но иногда по графику смен ночевал в Тэджоне и ехал дальше в Пусан, где тоже ночевал, прежде чем отправиться в обратный путь. То есть его по полнедели не бывало дома. Когда он впервые зашел на вокзале в служебный зал ожидания, там у печки сидел, прихлебывая зеленый чай, слишком высокий для японца, суховатый мужчина тридцати с чем-то лет. Мужчина посмотрел на Ильчхоля, открывшего стеклянную дверь с переплетом, и спросил:

– Ты новенький?

– Да, получил распределение на грузовой поезд.

– Где проходил стажировку?

– На линии Кёнсон – Инчхон.

– Да ты везунчик!

Мужчина спросил, как его зовут, и, когда Ли Ильчхоль ответил, озадачился:

– И… И… И-ры-чхо-ры – твое имя трудно выговорить. Можно, я буду звать тебя просто Ли-сан?

– Да, все меня так и называют.

– Отлично. А я Хаяси.

Хаяси был машинистом. Машинистам полагалось появляться за два – два с половиной часа до отправления поездов. Сначала они заходили в центральный офис, получали назначения на маршруты, выслушивали инструкции по транспортировке грузов. А потом в служебном зале ожидания присоединялись к своим помощникам. В зале ожидания, где собирались машинисты и помощники машинистов разных линий, стояла суматоха, но, когда все уходили к поездам, в помещении становилось совсем пусто, будто там никогда никого и не было. Хаяси протянул Ильчхолю карманные часы. Такие часы выдавались всем машинистам и помощникам машинистов. Время на часах было выставлено с точностью до секунды. Машинисты, недавно приступившие к обязанностям, обычно сортировали по линиям локомотивы на таких крупных станциях, как Намдэмун, Ёнсан, Ёндынпхо, и у них были деревянные таблички с номерами линий и номерами локомотивов. Хаяси встал.

– Ёси! [63] Пойдем!

Они вышли из зала ожидания, спустились с платформы, у которой останавливались пассажирские поезда, пересекли пути и поднялись туда, где тянулись склады и ожидали своей очереди грузовые поезда. Хаяси точно знал, куда идти. Рабочие выносили со склада товар, на тележках везли его к грузовой платформе, а потом перетаскивали в вагон. Какой-то мужчина, стоявший на платформе грузового двора, подбежал к Хаяси поздороваться. Он был в рабочей одежде и фуражке, с обмотками на ногах. И поприветствовал Ильчхоля по-японски. Хаяси, покивав, пояснил:

– Ли-сан, этот человек – угольщик, он будет твоей правой рукой. Как, ты сказал, твоя фамилия?

Мужчина встал навытяжку и громко ответил:

– Моя фамилия Ким.

– А, точно, Ким-кун.

Ли Ильчхоль с первого взгляда понял, что тот кореец. Изначально на каждый локомотив назначали четырех человек: машиниста, помощника машиниста, кочегара и угольщика, но потом решили, что это слишком, и оставили в локомотивной бригаде троих: машиниста, помощника машиниста и угольщика. Сообразили, что и кочегар-угольщик, и помощник машиниста могли бы выполнять по два вида работ. Помощник машиниста-кочегар Ли Ильчхоль вроде бы был по статусу ненамного выше кочегара-угольщика Кима, но на самом деле занимал совсем другое положение в социальной иерархии. Ким был все равно что чернорабочим, а Ли Ильчхоль мог впоследствии стать машинистом. Хаяси спустился с платформы и, прежде чем залезть в локомотив по железной лестнице, которая с земли казалась еще выше, спросил у Ильчхоля:

– Знаешь, что это за локомотив?

– Да, «Микадо».

– Точно. Это просто зверь! Сначала мы такие закупали в Америке, а потом, модернизировав, стали сами собирать на верфи «Кавасаки». Впечатляет? Отечественное производство!

Ильчхоль в училище все узнал про поезда, курсировавшие по Корее. Из грузовых локомотивов «Микадо» был самым большим, он весил пятьдесят тонн, развивал тягу в сорок тысяч фунт-сил, при уклоне в десять тысячных мог тащить двадцать четыре груженых вагона на скорости двадцать миль в час. Братом «Микадо» являлся пассажирский локомотив «Пасифик» – сокращенно «Паси». Локомотивы типа «Пасифик» эксплуатировались на линиях Тэджон – Мокпхо и Иксан – Ёсу,