Солнце смерти - Пантелис Превелакис
Тетя ходила по домам и просила молоко, которое раздавала затем больным детям. Зимой молока мало, а в военное время раздобыть его особенно трудно: крестьяне делают из молока сыр, чтобы продать по более высокой цене. Подобным образом поступали они и с зерном: закрома опустошали, обменивая зерно на бесполезные вещи, которые привозили из города – шелковое нательное белье, шкафы и зеркала величиной в мой рост, фонографы… «Пришел час, мужчинка мой, называть хлеб милым хлебушком», – сказала мне однажды тетя. Слова ее стали мне понятны лучше, когда я увидел, как мальчик, которому подали из милости черствую краюху, сначала восславил ее и только затем съел. Мальчик держал черствый хлеб высоко у себя над головой, словно некую святыню, сказал ему слова, которым научил его голод, и только после этого съел его по крохам, словно мышка, со страхом на глазах. Другой ребенок сунул свою мордочку в горшок и ел оттуда черный изюм так, как бык ест ячмень из яслей.
Еще хуже обстояло дело с оливковым маслом. В краю, где мельницы могли работать не на воде, а на масле, масла не стало. Город прислал перекупщиков, которые выменивали масло на золото. Даже осадок, и тот продавали. Крестьяне продавали отстои как масло, уксус как вино, отруби как муку, однако в конце концов оставались с сундуками, набитыми деньгами, и пустыми желудками. «Конец света! – говорила тетя. – Лампадок больше не зажигают, а если и зажигают, то на осадке от масла. Святых почитают меньше барыша!». В мирное время всякая хозяйка, выпекавшая хлеб, оставляла перво-наперво краюху для нищего и для собаки и отдельный хлеб за упокой души невинно убиенных и утонувших в море. Теперь же, когда мир наполнился смрадом их трупов, не нашлось хозяйки, которая сделала бы для них поминальный пирог. Сердце человеческое окаменело! Даже с самым беззащитным из всех существ, с птичкой, человек был неумолим. Я видел, как крестьянин расстреливал дробью усевшихся уснуть на ветке воробьев, чтобы зажарить и съесть их.
«Теперь-то станет ясно, живут ли в нашей деревне христиане!» – сказала тетя, когда захворал певчий Хари́димос. Несчастный не мог глотать ничего, кроме молока, да и то если молоко вливали ему в горло через соломинку. Тетя снова обошла все дома. «Разве вам не жаль, что человек, который сорок лет пел вам: «Христос воскрес», может умереть? – говорила она сельчанкам. – Человек, который всегда пел вам и радости и в горе?». Ей удалось смягчить сердца на два или три дня. Однако, когда в деревне стало ясно, что болезнь Харидимоса затянется, корысть взяла верх над любовью. Из молока ведь изготовляли сыр, чтобы дольше употреблять его или же чтобы выгодно продать в городе. Харидимос угасал изо дня в день, потому что в целой деревне не нашлось никого, кто дал бы ему крынку молока. Тетя вызвала попа из другой деревни, – поскольку наша деревня попом еще не обзавелась, да и не спешила обзаводиться, – чтобы исповедовать певчего и прочесть над ним молитву за упокой души… Она молча шла по улицам, словно обезумев. «Воистину, как сама Богородица!» – говорили безгрешные. Однако, если кто пытался заговорить с ней, она не отвечала.
Она, бывшая гласом деревни в течение всей своей жизни, утратила дар речи. Забыла язык человеческий!
29.
Не думайте также, что в крестьянах сохранилось былое молодечество. Война была хороша только для того, чтобы наживать барыш, а из ружья пусть палят другие! Всякий раз, когда призывали новобранцев, многие из них только пятками сверкали. Такие присоединялись к дезертирам и лицам, скрывающимся от правосудия, которые ушли в горы якобы потому, что им была не по нраву правящая партия… А в кофейнях только и разговоров было, что о грабежах и прочих их свершениях.
То, в чем деревня отказывала больным и детям, выплачивали теперь в качестве откупа: голодные волки не должны были испытывать ни голода, ни жажды, чтобы не забирались в загон. Часто можно было видеть, как они бродят по улицам, красуясь оружием и металлическими украшениями, под самым носом у начальника жандармов. А если им случалось встретить начальника жандармов где-нибудь в закоулке, они еще сдвигали у себя за плечами ружья наискось, и тот был вынужден нагибаться, проходя мимо. Один из них сделал своей любовницей Алые Губки и нередко являлся к ней на свидания из своего укрытия. Он шатался по кофейням, пил кофе, курил наргиле, а когда приходило время платить, вынимал из кармана жилета золотой наполеондор и показывал его хозяину кофейни со словами: «Можешь разменять его? Не можешь? Ну, тогда рассчитаемся в другой раз». Это повторялось регулярно, словно вошло в обычай. Однажды Кривой Григорис ответил: «Да, я могу разменять его!» – и приставил к животу бандита пистолет. Однако бандит не растерялся: «Хорошо, если сработает, – ответил он хозяину кофейни. – Ну а если не сработает?». (Он имел в виду: «Если пистолет не выстрелит, я с тебя шкуру спущу».) Несчастный Григорис струсил и сказал вымогателю: «Ну, хорошо, заплатишь в другой раз».
Кто пребывает вооруженным среди безоружных, должен быть святым или необычайно благоразумным, чтобы не поддаться соблазну и не совершить насилия. Одним из таких был Спи́рос, сын Мирены, двор которых, как вы знаете, находился совсем рядом с нашим, за стеной. Помню, как он вернулся на побывку с войны в отчий дом, который был битком набит родней. Не сказав никому ни слова, Спирос лег навзничь на постель, чтобы передохнуть с дороги, изнемогая от усталости, а когда немного пришел в себя, поднял к потолку руки и ноги, сделав крайне оскорбительный жест тому, кто пребывал вверху над ним. Показав тем самым, с каким сердцем вернулся он с войны, Спирос призвал матерей лучше отравить своих сыновей, но только не отпускать их воевать, а самих парней заклинал уйти в горы к тем, кто не в ладах с законом, но только не идти «туда».
В день, когда заканчивался отпуск, Спирос повесил винтовку через плечо и тоже отправился к дезертирам. Его мать благодарила Бога за то, что Он позволил ее сыну находиться рядом, даже при таком положении дел.
