Солнце смерти - Пантелис Превелакис

– Затяни свои волосы петлей вокруг моей шеи и задуши меня!.. Я должен умереть…

– Ты говоришь так, но сам в это не веришь, – снова отвечала она, как и раньше. – Ты уходишь в мир и срываешь плоды его, словно красное яблоко. А пустое пространство, которое ты оставляешь, насыщаясь, ты называешь своей могилой.

Слова ее заставляли меня задуматься. «Желаю ли я умереть? Отрекся ли я от мира? Нет, не отрекся! Она это правильно поняла. Чем больше ем я яблоко, тем больше отвращаюсь от смерти!».

С каждой ночью я все больше чувствовал, что пустое пространство, которое я оставлял собственными зубами, когда-нибудь выведет меня к свету. Ночь должна была потерять меня, а день получить. Моя Лампидуса была права в своих упреках. Наступит ли время, когда она будет обладать мной всецело?

Какой была моя доля? Я закрывал глаза, пытаясь разглядеть это внутри самого себя, но не видел ничего…

– Думал ли мой любимый о том, что близится время, когда я должна уехать? – спросила меня однажды ночью Лампидуса.

– Думал ли я о том?!

Я притворился, будто только об этом я и думал. Однако мысль эта не пришла мне в голову. Разве младенец думает, что мать отлучит его от груди, которой он питается?

Тем не менее, день нашего расставания приближался. Когда я изредка думал об этом, мир вокруг меня покрывался мраком. «Последую за ней, куда бы она ни пошла! Стану землей, по которой будут ступать ее ноги. Стану источником, из которого она будет пить холодную воду!». Вот что говорил я себе. Однако, думаю, я никогда не забывался целиком, чтобы сказать себе самую простую вещь: «Пойду к тете и признаюсь, что я решил жениться на Ангелики». А о том, что любовная тоска одолела меня, и не думайте! Каждое утро, когда я шел грузить маслины, песня моя летела к самому небу.

– Ты поешь, словно охрипший петушок! – сказала мне как-то раз тетя во время полдника. – Издаешь какие-то крики!.. Ты ведь уже не ребенок.

Последние слова она сказала так, будто уже знала, в какой мастерской меня сделали мужчиной.

– Разве плохо, что я пою? – спросил я.

– Мне от этого не плохо. Только смотри, чтобы о ней не пошли толки.

«Значит, и это ей известно?».

Я почувствовал, что щеки у меня пылают. Стало быть, она страдала за меня: какое у нее было сердце, вы уже знаете!

– Человек поступает по-человечески, – сказала тетя. – От этого никому не уйти… Только надо жалеть женщину: она создание слабое.

Я схватил ее руку и поднес к своим губам. Тогда я впервые поцеловал ей руку: раньше я целовал ее в щеки. В глазах у меня помутнело.

– Ну, будет тебе, будет, мужчинка мой, – пробормотала тетя. – Это Бог так сотворил.

Ее слезы падали крупными каплями на мои руки.

– Что со мной будет, тетя, когда она уедет?

– Спроси про это Лоизоса. Он лучше меня знает, куда ведет тебя судьба… Но страдать ты будешь! Кто спал с нера́идой, не может больше иметь дела с женщинами.

– Тогда обвенчаюсь и не буду расставаться с ней никогда!

– Ты что – шутишь? Разве на нераидах женятся?

– Разве ты сама не рассказывала мне, что Александр Великий женился на нера́иде?

– Рассказывала. Поэтому он и потерял свое царство.

– А мне что терять, тетя?

Я решил, что доводы мои сильнее.

– Об этом спроси Лоизоса: он побывал в разных странах и городах, про которые я и не знаю.

– Неужели ты хочешь, чтобы я страдал?

– Ты уже не мальчик. Это и значит быть мужчиной. Страдание приведет тебя к Богу.

– Но я ведь еще ничему не научился.

– Так и Адам говорил Еве, когда их изгнали из Рая. «Я не умею трудиться, не знаю ремесел». «Научишься! Научишься!» – ответила та ему. «Ну, вот, потеряли мы Рай!». До того самого часа и они тоже были детьми.

Я понял, что пускаться в рассуждения с этим богословом бесполезно.

– Стало быть, спросить Лоизоса?

– Возьми себя в руки и спроси его. Однако прежде пусть девушки уедут. Завтра утром приедет погонщик и увезет их.

– О, я этого не вынесу!

– Вот что я тебе скажу! Под ружейным прицелом за женщинами не плачут. Разве не говорила я тебе, что Смерть держит светоч и светит нам? Теперь пора тебе увидеть путь, освещенный этим светом.

Ноги больше не держали меня. Все перенесенное до сих пор я вдруг почувствовал тяжестью на сердце. Позади меня была одна жизнь, впереди – другая. «Спасения нет! – подумал я. – Я – мужчина! Вот что значит быть мужчиной: уметь встретить свою судьбу».

Что я – мужчина, говорил я и раньше, если вы помните, – после сражения с осами. Тогда, сказав это, я расплакался. А теперь я почувствовал, что тело мое как камень.

Я испытал это чувство два раза – только два раза, когда я действительно забыл про смерть.

– Я – мужчина. Знай это, тетя, – сказал я.

– Бог испытает тебя всем, что способен вынести мужчина!.. А я буду смотреть на тебя оттуда, где буду находиться, чтобы душа моя радовалась!

– Пусть Бог испытает меня! Только я не хочу потерять тебя.

– Разве ты можешь потерять меня, мужчинка мой? Разве можно потерять жизнь, которую мы прожили?

Она сказала что-то, воспринятое мной в ту минуту как прощание.

Я пристально посмотрел на нее, поскольку научился смотреть в такие часы на людей, которых любил. Душа моя запечатлела ее образ, как сургуч запечатлевает оттиск печати.

«Если злодейская пуля не сразит меня, – дал я мысленно обет, – я сделаю так, что весь мир полюбит эту женщину!».

Я начинал понимать миссию, которую предрек мне Лоизос. Пришло время прорастать зерну, посеянному им в моей душе: оно было погребено и умерло во плоти, но теперь стало ростком.

«Если злодейская пуля не сразит меня, – мысленно продолжал говорить я себе, – я увижу, как этот побег растет, наливается и дает плод… Мир вокруг меня голодает!.. Я дал великий обет, Ты это слышал, Боже!».

28.

Северный ветер выжег сирени, дожди размягчили землю. За пять или шесть дней до этого некий ангел пролетел с розовым маслом и кадильницей, укутав землю благоуханием. Это было короткое лето святого Димитрия[30]. А теперь – дожди и холод: пришла зима! Долгие ночи мы проводили у огня. Тетя бросала в очаг целые поленья, треск которых с россыпями искр слышу я и вижу до сих пор. До сих пор в носу у