Знак ветра - Эдуардо Фернандо Варела

– надо было успеть до наступления темноты оборудовать себе стоянку. У него имелась поворотная стрела с крюком, который по очереди вытаскивал из прицепа разные предметы мебели и опускал на землю. Он расставлял их недалеко от грузовика и занимался этим, как рачительная и привыкшая к уюту хозяйка: тут надо поместить буфет, рядом – столик с кухонной плиткой, следом – стеллаж с несколькими книгами, тетрадями и парой-тройкой безделушек. Потом настал черед двуспальной кровати и покрывших ее без единой морщинки простыней и одеял. У кровати появилась тумбочка с ночником. На ковре он разместил стол со скатертью, на нем – вазу с искусственными цветами и пепельницу. Вокруг стола – стулья. Под конец было найдено место для нескольких ламп, подключенных к генератору. Если погода портилась, Паркер сооружал навес из кусков брезента и полиэтиленовой пленки, если нет, то над головой не было ничего, кроме глубокого и словно затвердевшего неба. Такие остановки он позволял себе лишь в определенное время года, в сезон, который можно было назвать более или менее милосердным, то есть позволявший прожить какое-то время в голой степи. Только вот бóльшая часть года была здесь суровой и мрачной, холодной и неприветливой, и Паркер вел себя так, как того требовал климат: на ночь запирался в кабине грузовика, словно залегал в логово, то есть, можно сказать, впадал в зимнюю спячку, с трудом пробуждаясь, чтобы приготовить себе горячую еду. В редкие светлые часы он мог выйти прогуляться, завернувшись в пончо из овечьей шерсти, в котором был похож на дикаря или пещерного человека. Ему приходилось то и дело поглядывать на небо, чтобы убедиться, что грузовик в ближайшее время не будет занесен снегом или пепельным дождем, извергнутым одним из ближних вулканов. А удостоверившись, что мир не переменился и еще существует, Паркер возвращался в кабину, где на несколько суток опять погружался в сон. И при этом цепенело не только его тело, цепенел и мозг, так что в голове на долгие часы застывала какая-либо одна четкая картинка, которую потом на какую-нибудь другую сменяла таинственная, но вялая рука, словно речь шла о показе слайдов.

Наконец Паркер развернул свой лагерь, набрал хворосту, развел костер, положил на решетку несколько кусков мяса и стал терпеливо ждать, пока оно поджарится. А еще он накрыл стол на две персоны. Потом сел в кресло, закурил и принялся листать старую пожелтевшую газету. Тут до него донесся далекий шум с трассы. Паркер резко поднял голову и, как собака-ищейка, повернул ее боком, чтобы лучше настроиться на источник звука. Потом встал и пошел к шоссе, так и не выпустив из рук газету. У него был вид человека, который у себя дома направляется к дверям, чтобы поглядеть, кто там пожаловал. Он замер посреди асфальтовой ленты и уставился туда, где пара огоньков словно замерла, поскольку в местных просторах любое движение порой кажется замедленным и почти неуловимым. Но вскоре свет фар почти навис над ним, однако автомобиль почему-то проехал мимо, с глухим стоном рассекая воздух. Паркер проводил машину взглядом и по привычке покосился на часы, хотя толку от них было мало, так как точностью они уже давно не отличались. Значит, ему придется ждать всю сегодняшнюю ночь и, возможно, еще несколько следующих, прежде чем приедет тот, кто должен приехать. Паркер вернулся к столу, откупорил бутылку вина и зажег свечи в подсвечнике. Потом принялся жевать уже остывшее мясо. Последняя встреча с человеческим существом случилась у него четыре дня назад – или шесть, или семь, – и он уже не мог припомнить, с кем именно. Дальнобойщик достал из футляра саксофон, сел на диван и попытался извлечь из инструмента какую-нибудь мелодию, но прозвучали лишь нестройные и фальшивые ноты, вяло поплывшие по воздуху. Паркер махнул рукой, отгоняя их от себя, будто мух, в то время как последние лучи солнца удлиняли тень грузовика, и она накрывала лагерь мягкой вуалью и продолжала свое движение, все ниже припадая к земле, пока окончательно с ней не слилась. Ни одно облако не нарушало небесную беспрерывность, а потом, точно в срок, опустилась на степь ночь. Паркер взял свой блокнот и при свете свечей стал описывать все случившееся за минувший день. Он никак не мог докопаться до причины, но в последнее время что-то шло неправильно, что-то слегка разладилось и перекосилось в порядке окружавших его вещей и явлений. Что-то заело в механизме, который давал ход каждой минуте и каждому часу, отчего детали и шестеренки в этом механизме начали с натужным скрежетом искривляться. Паркер встал и отошел подальше от грузовика, заснувшего ленивым и безмятежным сном, как домашний питомец. Ему хотелось отыскать на небосводе объяснение наметившемуся раздраю. Взгляд утонул в черном провале вселенной, но там вроде бы все оставалось спокойным: Пегас как ни в чем не бывало отдыхал, занятый самим собой и уперев длинный хвост в Андромеду, а Беллатрикс искала защиты в объятиях Персеид. Паркер вернулся в кресло и заснул, укрывшись одеялом, что сделало его похожим на толстое огородное пугало. Он попытался увидеть сны, считая это последним спасительным средством в подобных обстоятельствах, только вот здесь, на самом краю континента, сновидения не отличались пунктуальностью, и часто приходилось буквально приманивать их, изобретая какую-нибудь уловку. А те немногие, что добирались в такую глухомань, спешили спрятаться в свои логова, едва появлялось солнце, то есть вели себя как ночные животные. И все равно дневной свет сразу же вырывал их из мрачного убежища и рассеивал. В районе сороковой параллели они были такими же скудными и ненадежными, как и вся здешняя земля, поскольку уже в самый момент зарождения порывистый ветер перекручивал их, и потом они, точно так же как степной кустарник, боролись за выживание в некой вымышленной реальности, порой все же касаясь настоящей земли концами своих сухих веток. В этой бесплодной пустыне, где даже падаль куда-то мгновенно исчезала, сны не могли подпитываться ни дневными человеческими желаниями, ни отголосками дневных событий и в лучшем случае ненароком находили на дорожных ограждениях клочки оброненных кем-то воспоминаний, похожих на умирающих животных, – и прикидывались полинявшими грезами. Природа здесь была сродни ненасытному водовороту, который затягивает все подряд и опустошает сознание любого, кто через эти места проезжает, поэтому Паркер всю ночь корчился, хватаясь руками за все подряд, так как боялся, что и сам тоже будет закручен в бездну. А его тщательно простерилизованная память становилась барьером, который не позволял заглянуть за пределы того дня, когда Паркер собрал остатки наличных