Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

Марина знает эту музыку назубок, каждую ноту, но все равно как бы поплыла вместе с нею. Фа-Мажор давно, когда они это еще и в голову взять не могли, говорила им что-то о музыке и смерти, это сейчас важно – что же именно она говорила? А, вот: в каждой настоящей музыке всегда есть смерть… Нет, не так: есть и смерть тоже. Да, но побеждает чаще всего жизнь… Но это в музыке, а в жизни, наверное, в конце концов всегда побеждает смерть.

Шура, тоже сейчас только что думавший о смерти, будто прирос к полу. Он никогда не слушал классическую музыку и не понимал ее, но сейчас, как станут говорить лишь позже, еще только лет через двадцать, она ему зашла. По полю нескошенной травы с ромашками пахнула первая тяжелая и теплая волна оркестра, на гребне возникла птица, но неловкая еще, отяжелевшая, – и не получается у нее взлететь. Волна гладит ее крылья и цепляется за лапки виолончели, как бы уговаривая остаться, – нет? Не останешься? Ну тогда возьми меня с собой – туда, туда, куда ты полетишь! Да как же я тебя возьму? А нет – так как же мы расстанемся? Цепляется трава, прилипла, и жалко ее тоже, с ромашками, но надо же лететь! А тонюсенькая скрипочка уже взмыла, зовет виолончель с собою, а та все никак не может расстаться с травой, не то оркестр с нею. А вот вступило фортепьяно – пока, пожалуй, на стороне ромашек: уговаривает разговором, уговаривает… Теперь, наоборот, говорит траве: ну может, так ей лучше, давай отпустим? Тоненькая же все равно уже там, им надо быть в небе! Но как же, как же?.. Заупрямилась трава, и вот уже это не поле, а болото с теплой и вязкой тиной, и вот поймали большую за лапку и хотят не отпустить, засосать уже и небо вместе с той тонюсенькой, которая зовет. Где тут жизнь и где тут смерть? Поле ли смерть, а небо – жизнь или наоборот? И тут все переменилось, началась уже какая-то нешуточная борьба добра со злом…

В стрельчатом окне наверху слева мелькнул солнечный луч, как надежда, но пропал, и все кончилось – шаркают по мрамору ботинки, Марина по инерции еще машет, словно курица крыльями, руками, а взлететь больше уже не может, и тетка в мужском галстуке тоже как будто только что проснулась и смотрит на нее с неподдельным изумлением, а на щеке у пианистки через розовую пудру бороздка от утертой платком слезы.

Михалыч, Шура

Вице-губер позвал Черкасову, а в нагрузку к ней и Фа-Мажор, и прицепившуюся к ним, как репей, Щеглову, в свою черную «Ауди» с мигалкой, а Ивакин доложил, что сын еще добавил из фляжки на ступенях, и они с клетчатым сели в первый автобус, где тот сразу же отрубился. Швачкин отдал Ивакину наушники и велел на оперативной машине догонять вице-губера, включить хитрый японский микрофон и по возможности слушать, о чем они будут говорить в машине. А сам пошел к автобусам, которых было подано целых четыре штуки, хотя многие из публики разъехались и столько было уже и не нужно. Хорошие автобусы, теплые, мягкие, таких как раз, пока доллар прошлым летом был еще по шесть, мэрия закупила десять штук, и Цесарский, выходит, был именно тем человеком, к кому собравшихся на похороны уместно было в них возить.

Пройдя их все, разглядывая лица в начавших запотевать стеклах, Сыщик полез в первый, заметив на последнем ряду клетчатого и Кирилла, спавшего у него на плече, а на первом анонимного Михалыча. Не спрашивая разрешения, он садится рядом, а бордовую куртку, брошенную на сиденье, – Паша чуть дальше спорит о чем-то с Аллой – вешает на перила перед собой.

– Правильно, – говорит Михалыч. – Паша найдет себе место, а нам надо поговорить.

– Надо, – говорит Сыщик. – Меня зовут Шура, а вас?

– Тоже Александр.

Водитель торопливо, как они почему-то всегда это делают, занял место за рулем внизу и слева от них, автобус тронулся и поплыл за черным катафалком «Ритуальные услуги». Солнце их обмануло: мелькнуло и пропало, снова пошел мокрый снег, на лобовом стекле сразу превращающийся в капли, но большие неспешные дворники раз за разом стирают их. Боковые окна потеют, сколько ни протирай рукавом, зато можно смотреть вперед: там один и тот же катафалк, но скоро, за первым же поворотом, появляются и обычные городские пробки.

– С вами что-то не так? – спрашивает Михалыч. – Вы какой-то другой, вам нехорошо?

– Скорее наоборот. Дивная музыка… не знаете, что это было?

– Похоже, Бетховен, хотя я не такой знаток. – Он усмехнулся: – А вы же говорили, что учились вместе с Цесарским в музыкальном…

– Да, старый стал, так прокалываюсь, уже своего вранья не помню, только чужое, – говорит Сыщик. Он достает из кармана красное удостоверение и показывает его молча и мельком соседу.

– А можно открыть, я посмотрю?..

– Ну да, – говорит Шура с досадой, пряча удостоверение в карман. – Как-то трудно вам соврать, оно, в самом деле, просрочено. Выгнали меня за пьянку пять лет назад, хотя стаж для пенсии с учетом того-сего уже был, а ремесло, как говорится, за плечами не носить – я хороший профессионал.

– Ну и…

– Ну меня попросили, нельзя же отметать и версию убийства. Но теперь я уже не из-за денег, мне самому интересно стало, что-то тут не так. Вы считаете, Сергей хороший был человек?

– Ну, кто хороший, а кто плохой, это вряд ли можно так оценивать, – говорит Михалыч. – Мы разные и меняемся.

– Вот это всегда был для меня вопрос, – говорит Сыщик. – Меняются ли люди по ходу жизни или просто в них проявляется то, что было заложено. Мне такие, знаете, случалось видеть перевоплощения…

– Да, это вопрос. Я одно время думал, что жизнь – это какое-то кому-то сообщение, возможно, даже и самому его носителю, и цель жизни – поскольку какая-то же она есть?.. – состоит в том, чтобы его расшифровать… А вы, выходит, его совсем не знали?

– Немножко знал, – говорит Шура, – допрашивал несколько раз пять лет назад. По делу об убийстве мужа той женщины, которая на пятом ряду через проход от нас сидит. Даже думаю, что он имел к этому отношение, но это была только версия, исходя из принципа «кому выгодно», и я на ней не настаиваю.

Михалыч трет боковое стекло ладонью, хотя это без толку, а