Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
«Sic transit gloria mundi», – повторяет между тем про себя адвокатесса, убедившись, что Швачкин ее понял и сделал выводы. Она помнит с первого курса юрфака поговорки, которые они зачем-то зубрили целый семестр, и любит ими иной раз блеснуть в суде – надо будет и сегодня кому-нибудь это ввернуть. Sic transit… – да, все проходит, кроме наличных и недвижимости, которые всегда остаются, живее всех живых. Покойного-то gloria давно прошла, что бы там ни продолжали петь пьяные в кабаках, а вот где акции, это надо будет разбираться, и как бы из-за них опять не началась стрельба. Ей-то, Насте Щегловой, ничего особенно не грозит, наоборот, будет еще больше работы, а гонорары она с тех пор, как расстреляли Смышляева, подняла раз в десять. А что вы хотите? Ах, не хотите? Ну идите тогда лесом в юридическую консультацию…
Пианистка между тем переминается за стулом Фа-Мажор. Щеглова думала, это оттого, что плащ у нее вызывающе желтый, но нет, что-то еще ей приспичило. Достала из сумки белый квадратный конверт, сделала с ним шаг в сторону вице-губера, который тут же обернулся к ней. Щеглова тоже сделала несколько шагов, процокав в тишине зала по мрамору, подошла к ним почти вплотную – типа помочь, она же для всех своя.
– Федор Петрович, – тихо-тихо говорит пианистка, – у меня к вам просьба, если в ваших силах ее выполнить.
– Конечно, – отвечает тот шепотом, но все равно басом. – Вы гордость нашего города, чем сейчас могу быть полезен?
– Можно без Шопена? Это просьба нашей с ним общей любимой учительницы и моя. И Сережина, наверное, тоже была бы такая… Можно вместо Шопена вот это поставить?
Она пытается сунуть вице-губеру белый конверт, но тот убрал руку и косится на него с опаской, словно там зеленая валюта и его сейчас заметут с поличным.
Похоронная служащая, или даже начальник в мужском пиджаке и галстуке, тут же как бы из воздуха оформилась рядом, предугадав мысль Федора Петровича, когда тот еще и рта не успел раскрыть:
– Сейчас будут речи, а музыку менять уже поздно, у нас там заранее установлено, все по времени, зачем вы, уважаемая, нарушаете ритуал?
Федор Петрович, не умея скрыть облегчения, только разводит руками: видите, мол, в их загробном мире я уже не вице-губернатор, в нем царствует только вот эта безликая, как сама смерть, и даже неопределенного какого-то пола.
– Хм, – говорит Щеглова, забирая из безвольно опустившейся руки пианистки конверт с диском. – Думаю, что я решу этот ваш вопрос.
Сыщик с любопытством и недоумением наблюдает издали эту немую для него сцену, а адвокатесса с конвертом уходит за скобку и идет, цокая каблуками, в обход. Цесарский в гробу уже завален снопами цветов так, что виден только заострившийся нос. А пианистка вдруг спохватилась и бросилась догонять Щеглову, догнала, когда та почти сделала полный круг и подошла к человеку с высушенным лицом, подпирающему спиной стену расслабленно, но все равно похожему на сжатую пружину.
– Константин, – говорит ему Щеглова тихо. – Это наша гостья, Марина Черкасова. У нее есть просьба, и она считает, что ваш друг Цесарский попросил бы о том же. Сейчас, после речей, надо, чтобы поставили вот эту музыку, а не Шопена. Вы сможете нам помочь?
– Сделаем, – понятливо отвечает тот, забирая диск.
Но из них двоих он смотрит не на Щеглову, а на пианистку, и они – как догадывается наблюдающий за ними Сыщик – друг друга сейчас узнали, или, скорее, опознали.
– Спасибо, – говорит Марина. – Но только там надо вторую часть, это с восемнадцатой минуты. Вы запомните? С восемнадцатой! А когда надо будет закончить, я махну.
– Услуга за услугу, – говорит высушенный так тихо, что не слышит даже Щеглова. – Как тетрадка от вас попала обратно к нему?
Пианистка не ответила, не отрывая взгляда от его лица, еще бледнеет, хотя куда уж!
– Ладно, с восемнадцатой, – говорит Принц, уже и так поняв что-то для себя. – Догнал, заметано.
Он повернулся и выходит из зала, и Сыщик даже не беспокоится, уверенный, что тот просто ушел выполнять какое-то задание и непременно вернется.
«Жалко, что помер, – думает, цокая каблуками назад, Щеглова. – Хотя в последнее время профита от него было уже немного. Да и кем он был-то? На самом деле, даже пока его не выгнали за пьянство из депутатов и с телевидения, – никем. Обаяшка, каждому пел на дне рождения, всем нравился, со всеми на короткой ноге… А приезжали к нему в Болотину решать вон какие вопросы… Что, неужели и она так же не смогла бы их решать? А вот и не смогла бы! Потому что для этого мало быть умным и обаятельным, надо еще уметь быть очень легким и очень страшным одновременно. И кликуха в том, невидимом, как обратная сторона Луны, мире у Цесарского была… А вы думали, Цезарь? Нет: Косарь!
Сыщик, Щеглова, Марина
– Прощай, дорогой друг, – говорит вице-губернатор, отечески поправляя что-то в гробу, словно укладывая ребенка спать. Когда они попадают в начальство, все, словно подражая кому-то одному, начинают говорить тихо, чтобы подчиненные вытягивали шеи, внимая. – Спи спокойно, Сережа, брат. Сколько добра ты сделал, дай бог всякому…
Откуда-то появились, непонятно как пробравшись в такой толчее, телевизионщики с камерой и фотографы с блицами – снимают.
Щеглова теперь умудряется возвращаться кружным путем на прежнее место так, что каблуки не цокают. А Марина, невольно тоже как бы крадясь за ней по кругу, в самый ответственный момент роняет сумку, и в ней что-то брякает – наверное, духи. Вице-губер замер на полуслове, чтобы строго посмотреть в их сторону, и все тоже смотрят туда с осуждением, и Щеглова, решив не продолжать рискованный маршрут, пока вице там не закончит, теснит Марину к стене.
– Я решила вашу проблему, ответьте мне тоже на вопрос, – вдруг говорит она шепотом. – Цесарский ведь заходил к вам после концерта? Я сама видела, с огромным букетом роз… Почему вы сказали,
