Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Ну, может, и заходил, ко мне много народу после концерта заходило, меня многие в городе помнят или теперь делают вид, что знали…
– Вы прекрасно играли, вы очень тонко чувствуете классику… Я буквально не могла прийти в себя от этого впечатления, села в фойе, в ушах у меня все еще звучал Моцарт. Уже гасили свет, а Цесарский вышел от вас последним, и в руке у него вместо роз была зеленая, как будто школьная, тетрадка…
Нет, дернуться такая женщина просто не может, слишком хорошо уже знает себе цену, – смотрит на лисью мордочку холодно и в упор:
– Я очень благодарна, что вы нам помогли, но мне кажется, вы слишком любопытны…
– …Сотням помог, десятки уберег от ложного шага, – продолжает заунывным голосом вице-губер, как будто читает лекцию дремлющим студентам. – Был талантлив во всем: в работе, в бизнесе, в поэзии, а песни твои, истинно народные, будут с нами вечно…
Пока он говорит речь, занявшую несколько минут, а все передние скорбно кивают, в зал вернулся Принц, бесшумно встал сзади.
– Ты знаешь эту женщину? Что она тебе передала? – спрашивает у него Сыщик, отступив для этого несколько шагов назад.
– Просто музыкальный диск, без кокаина, начальник, – шепчет Принц с неявной издевкой. – Его сейчас заведут с восемнадцатой минуты, но я даже не знаю, что там, я бы лучше песни покойного послушал, я их вообще всему предпочитаю из музыки…
Вице-губернатор отступил на свое место, и все замялись, потому что тут много кто еще хотел бы себя показать, вон и прокурор тоже, но всем неловко лезть первым. Третья жена покойного сбросила на руки Щегловой шубу и подошла к гробу, положила руку на край, как на спинку дивана у себя дома, по-хозяйски. «Хороша-то она хороша, – думает Сыщик, – но голую я б ее испугался – вон прям бицепсы угадываются под трауром…»
– Сережа! – говорит Оксана с надрывом и начинает-таки взаправду реветь. – Ну что тут скажешь? Ты был лучшим человеком на земле, самым умным, самым добрым, самым верным, заботливым… Ты был лучшим учителем и лучшим, – тут она чуть запнулась и как бы даже опустила глаза долу, – любовником…
«Эка она ввернула, – усмехается про себя Щеглова, пробираясь тем временем на свое место позади стульев жен. – Пожалуй, слишком прямолинейно, ей еще поучиться надо, но, в общем, правильно позицию столбит».
А Швачкина, наоборот, стали посещать странные мысли: ведь он же в самом деле умер, Цесарский-то! Это же не театр, где лег удобно в гроб, а представление кончилось – встал и пошел водки выпить. Сучка, конечно, врет, и вон ее любовник, который «лучший», околачивается у стенки, это все точно расписано в досье, и они втайне, конечно, ликуют оба, но дело не в них, а в том, что Цесарский уже не встанет. «Уж какой он был – хороший ли, плохой, – думает Сыщик, поднимая глаза к нарисованной лестнице в небо, – это теперь не имеет никакого значения, потому что нету его. А ведь еще как был! А если бы не он заказал тогда Смышляева, чья жена тут стоит вся в черном неизвестно для чего, тогда Смышляев заказал бы его, а тот, пожалуй, еще хуже был скотина. Одна врет, а вторая, вся в черном, испытывает сейчас наслаждение, но никакая ложь или иллюзии не примиряют с самим фактом смерти, потому там, за краем, и правды уже нет. Или все же есть?..»
Шура встретился глазами с той, из анонимных, актрисой и бывшей красавицей, хотя и сейчас, над гробом, она, пожалуй, красива и не играет, плачет сухими глазами, потому что слезы у нее кончились уже давно. Зачем они встретились глазами, почему она в этот миг посмотрела на него, какой в том знак и будет ли это иметь какое-то значение? Между тем Алла и не на него, наверное, смотрела, а просто обводила глазами всех, кто напротив. Да, они все неплохие артисты, наблатыкались за столько-то похорон, хотя тут и играть, в общем, нечего: стой себе, старайся не улыбнуться, глаза долу, без текста. Но вот, кажется, начинается настоящее представление…
Оксана зарыдала, стукнувшись головой о край элегантного гроба, и ее заботливо уводит сам вице-губернатор – по сценарию, написанному хоть и на ходу, но как бы раз и навсегда. Она кутается в шубу, которую накинул ей на плечи прокурор, сам он тоже стучит копытом, но мнется, пока вдова отрыдает, и вдруг из второго ряда выходит пьяный мальчик и встал на ее место возле гроба.
– Кирилл! – успевает лишь выдохнуть первая жена, сидевшая прежде смирно и без претензий, но вышедший уже пьяным жестом обводит рукой зал и произносит монолог:
– Вы все врете! Всё вы врете! Зачем вы врете?.. Он был не таким, как вы. Он был, – тут он первый раз всхлипнул, – живой! Настоящий… Папа!..
Падая на колени перед гробом, он начинает по-настоящему, не понарошку, рыдать, и некоторое время никто не знает, что делать. Первая жена – его мать – порывается встать, но Щеглова сзади успела схватить ее за плечи – недоставало только этой влезть в скандал, ведь снимают же; вице-губер с прокурором никак не могут решить, соответствует ли их статусу и должностному положению вмешательство; два шага позади Швачкина сделал Брынцев, но даже он, урка, понимает, что его выход на сцену выглядел бы тут слишком неделикатно.
Вдруг откуда-то из третьего ряда вышел (не выскочил, что было бы неправильно в этой сцене) то ли мужчина, то ли мальчик в линялой клетчатой, неуместной и слишком легкомысленной в этом зале куртке – просто подошел, как к брату, и с любовью поднимает его за плечи.
«Кто это?» – не понимают все, кроме, может быть, немножко пианистки. Но многие сразу заметили, как они похожи. Клетчатый старше, и не то что как близнецы, но есть между ними скорее какая-то смысловая связь. Кирилл тоже подчиняется клетчатому сразу, как брату, они о чем-то тихо поговорили, прежде чем он позволил себя увести, – вот оба уходят при общем молчании зала, идут к выходу. «Там Ивакин, – соображает на автомате Сыщик, он их не упустит». «Неужели внебрачный сын? – прикидывает адвокатесса. – Интересное кино! Выглядит старше, чем нужно, но есть же еще и генетическая экспертиза!..» Блицы блещут, камера снимает – завтра все это будет на экране и в газетах. Она видит, как Швачкин достал телефон – какой-то допотопный – и тоже сделал несколько снимков: вот они вместе, вот один, вот второй…
Все скомкалось. Ну куда теперь лезть с речами? Вице-губер что-то говорит хозяйке зала, та взглянула вверх, и с первой волной музыки зашаркали по мрамору ноги –
