Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Возвращаясь к их чертову вопросу: да, это действительно ты.
Я с первой минуты понял, что это ты. Если бы это была другая, испугавшись, я не смог бы им солгать, я бы закричал: «Где она?», и все перевернул, чтобы тебя найти.
Мы не говорим о том, что врачи называют когнитивными способностями: беглость речи, утомляемость, память, краткосрочная или долгосрочная, ориентация в пространстве, организаторские способности. Это математика, их беспорядок портит жизнь, но их можно восстановить. Мы говорим о том, что называется характером, личностью, этой неопределенной идентичностью, точно указывающей, о ком идет речь.
Когда ты открыла глаза, я заглянул внутрь. Я услышал твои первые слова. Ты была там, твой скелет, этот неуловимый сплав, который я узнал бы среди толпы. Для каждого человека, которого мы знаем, есть четыре-пять слов, которые приходят нам на ум и, соединяясь в определенном порядке, делают его собой. Одежда может меняться, но суть – это он, только он, эти родинки на шее. Ты, с первых проблесков, я снова увидел твою нежность, как ты смотришь на других, твою ненависть ко лжи, твое увлечение природой и жажду радости. Все эти черты сплетены в тебе, как прежде, и ни один ювелир не смог бы их воспроизвести. Я тебя узнал; без сомнения, камни Хенне тебя не изменили. Я увидел твою доброту и понял, до какой степени ты живая, ведь доброта никогда не бывает капитуляцией.
Даже сегодня я ответил бы им «да». Ты здесь. Но теперь я вижу тени. Как их назвать? Перепады настроения, крайности, отказы, смятение, отчаяние. Тени проходят, на мгновение меняют тебя и исчезают. Если задерживаются слишком надолго, я порой перестаю тебя узнавать. С двенадцатого августа, если это действительно ты, ты стала чаще колебаться. Ты кричишь, выходишь из себя, ты не видишь берегов, иногда нападаешь. Ты исследуешь границы самой себя. Пока что ты возвращаешься. В тебе живут разные Матильды. Та, по которой я скучаю, та, которой я восхищаюсь, та, которая меня пугает, та, которую я люблю, та, которую я открываю, та, которую я обретаю вновь. Мне нужно, чтобы ты объединилась, я этого не боюсь, потому что, несмотря на эту размытость, твоя суть здесь, и она преобладает. Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется.
Самая жестокая потеря, с которой приходится мириться, – это твои сомнения. Это отвратительная немощь. Кто вбил тебе в голову, что ты совершила ошибку, упав с неба, и что из-за нее ты будешь обречена делать все неправильно. Сегодня днем, как ты и просила, я принес печенье, чтобы ты угостила им санитарок. До этого момента это была ты. Десять раз ты возвращалась в 117-ю палату и спрашивала меня, как поступить: положить им на стол, раздать всем или отдать каждому, сказать им спасибо, как они отреагируют, не подумают ли, что я требую особого отношения? Ты, которая держала наш мир, колеблешься перед лицом малейшего действия. В эти выходные, во время отпуска, в баре «Ла Ренессанс» – кто поверит, что мы зашли туда, не зная названия этого бистро? – ты хотела расплатиться за кофе. Ты спросила меня, как это сделать. Заплатить до, после, знает ли он, сколько это стоит, или я должна назвать ему цифру? Большую часть своей жизни я наблюдал, как ты борешься с великими сомнениями и побеждаешь их. А теперь тонешь из-за чашечки кофе. Ты шла к бару, как к трибуналу. Твоя уязвимость делала тебя красивой, но внутри я плакал.
Дело не только в потерях. Есть и чудесные приобретения, на которые стоит обратить внимание и в которые можно погрузиться.
Когда ты пила свое первое пиво в «Катане» и официантка подошла принять заказ на обед, ты была не готова выбрать и вежливо попросила ее дать пять минут, чтобы насладиться каждым глотком. Пожалуйста, мэм. Всему свое время, и давайте не позволим ничему и никому нас этого лишить. Раньше ты больше смешивала прошлое и будущее, соединяла эти дали, снимала куртку на ходу, чистила зубы, закрывая ставни, а теперь в тебе пробуждается резкая медлительность, сосредоточенная только на настоящем. Это очень полезно для сердца. Твоего и его спутника.
Когда мы встречаемся с другими в твоей 117-й палате и веселье берет верх, тебя пугает шум, я смотрю, как ты уединяешься, я единственный, кто видит, как ты это делаешь. Требование держать марку тебя больше не интересует, ты расплываешься, расслабляешься; ты могла бы исчезнуть и поставить на свое место кого-то похожего на тебя, никто бы не заметил, но все тебя разглядывают. На улице ты настороженная, чуткая, бдительная, как зверек, ты рядом, ты здесь, но не вся. Словно лани, вернувшиеся в город во время ковида, от них остались лишь образы ускользающих силуэтов. Задача оставаться незамеченной занимает тебя целиком. Я слышу от Кабреля, который тебя знает: «Видно, что ты из ангелов, ты прекрасна как никогда, видно, что наши манеры тебя смущают и эти огни повсюду». Об отсутствии говорят как о симптоме, а ведь жизнь им изобилует. Я смотрю, как ты живешь, предчувствую, что ты будешь еще меньше мириться с поверхностностью вещей и найдешь убежище в спокойствии природы и в безмолвной глубине горстки людей. Отсутствие – это красиво. Если твое спасение – лес, я буду счастлив и, не пикнув, последую за твоим бегством. Специалисты скажут, что мы удаляемся. Но они забывают, что удаляться – значит приближаться к чему-то другому.
В остальном матрица – это ты, неотвратимо ты.
Если бы от тебя отвалились более крупные куски, что бы я сделал? Что делает человека непохожим и менее привлекательным, не таким любимым? Что его украшает или уродует? Где граница, за которой ты становишься слишком странной? У меня только вопросы, потому что на сегодняшний день мне не приходится их задавать.
