На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский
— Ты спустилась ко мне с небес, — произнес он, крепко держа ее на руках, словно маленькую девочку, — ты подарена мне судьбой, — продолжил он, поставив ее на землю.
— Ну здравствуй, Аули, — сказала она спокойно, глядя ему в глаза.
— Здравствуй, моя богиня, — он приобнял ее за плечи нежно, боясь излишней напористостью вызвать немилость своей богини, будто не держал ее сейчас в объятиях, — я хочу увезти тебя в мой дом, — сказал он.
«В чум», — мысленно поправила она его, но вслух произнесла:
— Я тоже хочу познакомиться с твоим домом, — и она грациозно уселась на нарту сбоку, на мягкую оленью шкуру, куда указал рукой Аули.
Аули привычно взвалился в нарту, прислонившись боком к Зинаиде. Коротко прикрикнув на оленей, тронул вожака хореем. Нарта рванула с места и понесла их в тундру.
Настя, протянув руки, лишь успела округлить от удивления глаза и выдохнула:
— Куда же ты? А я?
Она хотела сопроводить свою подругу прямо в стойбище, но все пошло немного не так, как она себе представляла. Мыртя, прибывший следом из стойбища на уже пустой от почтового груза нарте, подошел к ней.
— Где ее сумка? — спросил коротко.
— Вот, — и Настя передала ему приготовленную Зиной сумку. — Она больше ничего не привезла, — будто в оправдание своей подруги, сказала Настя.
— У них с Аули будет все необходимое. Он позаботится о твоей подруге. Аули — настоящий мужчина, — сказал спокойно Мыртя, укладывая сумку на свою нарту.
Его олени спокойно развернули нарту на месте и неторопливо утянули ее в густеющую синеву вечера.
Настя, ощутив на своем плече руку мужа, спросила его, будто ища защиты для подруги:
— Тебе не кажется все это странным? Мне тревожно за подругу.
— Не беспокойся, я знаю Аули — он мужик надежный. Ты видела, как он на нее смотрел? Он назвал ее богиней.
— А ты меня богиней не называешь, — игриво улыбаясь, чувственно произнесла Настя.
— Ты моя богиня на века, но нельзя повторять это слово часто: затрется слово, и богиня исчезнет, — ответил на это капитан и обнял жену, и стояли они долго на палубе, прижавшись друг к другу, пока не сгустилась ночь.
Мыртя тихо плыл в вечерних сумерках. Нарта мягко скользила по ягелю, рождая тихое шуршание. Олени, пофыркивая от надоедливой мошки, шли не спеша, пребывая, видимо, в такой же задумчивости, как и их хозяин.
Хитрый лис Тэранго. Он знал, что письмо в чум Аули принесет Мыртя, и что читать его Аули будет при нем, и что обязательно Аули попросит совета, и, конечно, этот хитрый лис знал, что мнение Мырти много значит для Аули.
Мырте вдруг показалось, что Аули уже давно ждал какого-то известия от Тэранго. Не зря же он так много о нем расспрашивал. «Три оленьи шкуры постелил на свою нарту, — думал дальше Мыртя, — чтобы мягче было сидеть Зинаиде».
Мыртя сначала решил не раскрывать того, что Зина здесь, рядом, на катере. На вопрос Аули, где она находится, он ответил, что в Тазовском у подруги, и сказал, что Зинаида боится, вдруг он отвергнет ее, тогда она уедет обратно.
— Я вернусь в Тазовский через два дня. Так что передать ей? — спросил Мыртя, хитровато прищурившись.
— Я поеду с тобой! Я хочу привезти ее в свой дом немедленно.
— Но ты ее не знаешь, вдруг не тронет она твое сердце, только потревожишь душу женщины.
— Она уже живет в моем сердце. Я верю Тэранго, он хорошо разбирается в людях.
И тогда Мыртя признался, что Зинаида на катере.
Мыртя еще никогда не видел рассудительного Аули в таком состоянии возбуждения. Он, всегда спокойный и даже немного медлительный, обратился в безумного мальчишку: вмиг забежал в чум, через мгновение уже мчался на оленях навстречу своей судьбе. На вопросы матери и сестры лишь отмахивался:
— Потом, потом…
Когда Мыртя вернулся в стойбище, нарта Аули стояла рядом с чумом уже без оленей. Мыртя зашел в чум Аули.
Аули стоял на коленях, вознеся руки к небу, и громко возвещал:
— О, боги!!! Это вы мне послали эту женщину! Я хочу быть твоим мужем! Ты не отвергнешь меня?
Она тоже встала на колени рядом с ним.
— Я хочу быть твоей женой. А ты не отвергнешь меня? — спросила она тихо, с нотками смирения в голосе.
— Как можно отвергнуть такую женщину! Ты моя богиня! — он взглянул в ясные очи своей возлюбленной и со страхом в глазах спросил: — А тебя не испугает наша кочевая жизнь? Ты назовешь своим домом мой чум? — спросил он с ноткой тревоги.
— Мне ничего не страшно рядом с тобой, мой Аули. А твой чум — это мой дом.
Она положила свои руки на плечи Аули, а он устремил взор в отверстие в чуме и увидел там полную луну. Это знак, это знак свыше! Его выбор одобрен добрыми духами земли и неба. Из его гортани вырвался грудной низкий звук, похожий на стон, похожий на рык, похожий на зов. Но Зинаиду не испугал этот гортанный звук, не поверг ее в ужас, как могло бы статься при других обстоятельствах, и она еще больше приблизилась к Аули.
— Я увидел в отверстии луну, это знак богов!
Зинаида тоже хотела взглянуть на луну сквозь отверстие, и она подняла глаза, пытаясь посмотреть туда, но Аули вдруг поступил так, что немало напугал ее, — просто бросился на нее, закрывая ей глаза.
— Тебе нельзя смотреть. Женщинам нельзя смотреть через отверстие чума на луну.
— Почему? — с недоумением и испугом спросила Зинаида.
— Потом тебе объяснят наши женщины. Ты еще многое узнаешь… За долгую жизнь мы многое узнаем: ты о наших обычаях, а я о твоих. Мы ведь долго собираемся жить вместе? — спросил Аули, освободив глаза Зинаиды от своих ладоней-лопат.
— Я хочу жить с тобой вечно. Я никогда не буду смотреть на луну через отверстие чума, — сказала она, смиренно опустив глаза.
Зинаида оглядела чум вокруг, медленно переводя взгляд от очага к дающим свет керосиновым лампам. «Как в детстве», — подумала она, вспомнив, как читала книжки, готовила уроки при свете керосиновой лампы. Электрический свет появился позже. «Это судьба», — прошептала она. Дальше ее взор скользнул по спокойным лицам мамы и сестры Аули, переместился на одиноко стоящего у входа Мыртю. Лицо Мырти тоже выражало спокойствие, что придавало ей уверенности.
Какое-то липкое чувство вины за свое лагерное прошлое вдруг снова возникло, и, как бывало в таких случаях, — пересохло в горле.
Зинаида старалась не давать этим
