Плавучие гнезда - Полина Максимова

это. Под ладонью я ничего не почувствовал, еще слишком рано. Только когда я убрал руку, Аня открыла глаза. Она сморщилась, будто хотела заплакать. Она выключила настольную лампу, и я не знаю, может быть, она действительно заплакала. Я не стал спрашивать, решил, что это все гормоны. И скорее всего, это именно они, но все равно очень странно, что она так себя ведет. Я вернулся, я рядом, я готов заботиться о ней. Раньше она сразу скидывала с себя весь груз ответственности за дом, за кота, за счета. Но сейчас я чувствую, как сильно она напряжена. На нее что-то давит.

А еще она приютила птицу. Нашла слетка с черепно-мозговой травмой на берегу и теперь выхаживает его. Видимо, эта птица заменяет ей Моби Дика, который погиб. Да, наш кот умер, и Аня не хочет об этом говорить, поэтому деталей я не знаю. Кота просто нет больше и все.

Наверное, мне уже надо идти. Напоследок только скажу кое-что хорошее. Помнишь, как ты любил песни Селин Дион? Я привез Ане ее пластинку. Жаль, что я не могу пригласить тебя к нам, мы бы вместе ее послушали.

Сзади скрипнула половица, я обернулся. Это был пастор.

– Не хотел вам мешать. Вы еще разговариваете?

Я поднялся со скамейки.

– Мы уже закончили.

– Приходите, когда вам захочется. Мы всегда рады.

– Уже закрываться будете?

– Да. Поздно уже. Никто не придет. Может быть, чай?

Я хотел скорее вернуться домой. Сегодня я и так здесь пробыл дольше обычного. Слишком много накопилось, слишком многое надо было рассказать брату.

– Нет, спасибо. Простите, надо идти. Жена ждет к ужину.

Пастор улыбнулся и закивал.

– Конечно-конечно.

Он стоял и потирал морщинистые руки. На нем был простой серый костюм, как четыре месяца назад и еще много лет до этого. Каждый раз, когда я приходил сюда, он непременно был в этом костюме. Правда, за эти годы пастор успел резко постареть, а его руки все чаще чесались от экземы. Раньше шелушения не всегда были заметны, видимо, болезнь отступала, но теперь красные пятна плотно въелись в раздраженную кожу, расползались не только по рукам, но и на шее. Пастор больше не играл на гитаре и не пел гимны. Только открывал и закрывал тут все. Словно сторож.

Церковь адвентистов седьмого дня находилась у самой реки, а значит, ее точно затопит одной из первых. Интересно, что пастор думает о затоплении? Мне казалось, он не испытывал страха. Я завидовал ему.

Глава 6

Зыбь

Зыбь – волнение на поверхности воды, продолжающееся после прекращения ветра.

София

На столе стояла коробка, а в коробке была птица. Точнее, слеток. Его оперение казалось рыхлым и взъерошенным, не покрывало его тельце полностью, пушилось, как волосы у стариков. На дне коробки лежало сено, в ее стенах были проделаны дырочки, чтобы птица могла дышать.

Все ветеринарные клиники были переполнены, все врачи заняты. Наша птица – не единственная пострадавшая, поэтому отдать найденыша мы не смогли, только получили консультацию, как помочь ему выжить, и несколько банок консервированных сверчков. Кормить его можно было еще нежирной рыбой или мелко нарезанным вареным яйцом.

Коробку я перенесла поближе к открытому окну, чтобы у птицы был доступ к свежему воздуху, и напоила ее водой из шприца. На кухню вошла Анна.

– Холодно, – сказала она.

– Птице надо подышать.

– Я отнесу ее в спальню, пусть дышит там, мне нужна кухня.

– Как хотите, – сказала я, взяла сигареты и вышла в палисадник.

Все эти дни Анна рвалась заботиться о птице, но почти ничего не могла сделать сама. Она была небрежна и неуклюжа. Я пыталась взять слетка на себя, пока Анна не видела, но не препятствовала, когда она хотела проявить инициативу, в конце концов, птицу подобрала Анна. Пусть играет с ней, сама поит ее, меняет бумажные полотенца в коробке, подает пинцетом сверчков. Наверняка она думает, это поможет ей как-то подготовиться к материнству.

Снова похолодало, это правда. Лето теперь было такое короткое, что и не заметишь. Сколько недель оно продлилось? Все равно жары не было, бледное солнце обманывало нас каждое утро, обещая хорошую погоду, но оно было равнодушно к нам, людям, и ничуть не грело. Тепло можно было получить теперь только от сигареты. И как тут бросишь курить? Если огонек на том конце – теперь твое единственное солнце.

Глобальное потепление на деле обернулось похолоданием. Ученые это как-то объясняли, но я не помню. Я уже устала читать про климат.

Туман возвращался в город, он наползал на реку как на сцену в театре. Медленно клубился у моста, собирался под ним как пыль под диваном. Я смотрела на реку, на длинную плоскую набережную и скучала по сопкам. Сейчас на них наверняка уже лежит снег, по крайней мере не в городе, но в области. Мог бы открыться горнолыжный сезон в Хибинах, могли бы приехать люди со всей страны гонять на сноубордах и лыжах. Но теперь там разве что рыскают голодные лисы, медведи и росомахи.

Вчера вернулся Петр. Судно несколько часов простояло у причала, краны грузили контейнеры, что-то непрерывно стучало, грохало, клацало. Но это уже были не его проблемы, а нового экипажа.

Я сказала Льву, что мы должны уйти. Оставить Анну и Петра одних, не мешать им. Я видела, что Лев не хочет уходить, хочет увидеть своими глазами, как Петр отреагирует на беременность Анны, на смерть Моби Дика, на наш двор, на нашу птицу, на мои голые стены, с которых я содрала все обои, но в первую очередь, конечно, на беременность Анны.

Мы со Львом пошли в бар, в котором он работал, и напились вдрызг. Мы сели за самый укромный столик и для начала взяли по двойному бокалу вина. Я слишком громко смеялась и разговаривала, даже пыталась танцевать, чем нарушила все правила этого бара. Меня пришлось выносить оттуда, а я пиналась – в шутку, хохоча, но все же пыталась брыкаться, чтобы меня отпустили, но когда меня поставили на ноги за порогом бара, я упала на колючий асфальт.

Лев подал мне руку, но я потянула его за собой. Он лег рядом, и впервые за долгое время я почувствовала тело своего мужа близко ко мне, пусть и на холодном жестком асфальте рядом с мусорным баком.

– Тебя теперь уволят? – спросила я.

– Не знаю.

– Но тебе все равно, так?

– Ага. Вроде как все равно.

– И тебе совсем за меня не стыдно?

– Нисколько.

– Это