Три поколения железнодорожников - Хван Согён

Ли Чэю и Ким Хёнсон, беседуя, прошли сквозь ворота Тонсомун и направились к полю для мини-гольфа в районе Тонам-чон. Ким Хёнсон первым делом рассказал о своих впечатлениях от корейского коммунистического движения.

– Вы много лет провели в тюрьме, и, возможно, не вполне понимаете ситуацию. Япония поглотила Маньчжурию и продвинулась в глубь материка. Вероятно, это начало полномасштабной войны. Наш корейский народ пуще прежнего страдает от гнета и нищеты. Народ в отчаянии, вот-вот проявится его воля к борьбе, а активисты еще не готовы к этому. Впали в интеллигентщину, фракционную борьбу и идеализм, действуют отдельно от народа.

Ли Чэю лишь молча слушал, и Ким Хёнсон, не удержавшись, сообщил, кто он такой:

– Меня прислал Коминтерн, чтобы я помог корейскому левому движению, находящемуся в полном раздрае, упорядочить фронт.

Он настаивал, что необходимо в согласовании с правильной интернациональной линией упорядочить линии всевозможных фракций и тем самым усилить и расширить корейское коммунистическое движение. Ли Чэю скромно высказал свое мнение:

– Я еще не успел развернуть конкретную деятельность. Я всего лишь слабый индивидуум – если организация прикажет, буду следовать интернациональной линии.

Договорились в следующий раз встретиться через неделю в восемь вечера в сосновом бору с западной стороны Центральной буддийской семинарии в Суниль-чоне. Ичхоль снова прибыл на десять с лишним минут раньше, прошелся до семинарии и обратно, проверил, нет ли опасности, встретился с давешней женщиной, которая, как и он, пришла заранее. Она тоже сначала прогулялась по окрестностям и осмотрелась. Солнце садилось, и уже начинало темнеть. Когда связные подали сигнал отсутствия опасности, Ли Чэю и Ким Хёнсон направились по тропинке в бор, находившийся по другую сторону тихой улицы. Связные убедились, что руководители с разницей в две-три минуты ступили на тропинку, и медленно пошли по тихой улице через Хехва-чон, снова изображая гуляющую влюбленную пару.

– Я извиняюсь за прошлый раз, – сказала женщина, и Ичхоль жизнерадостно ответил:

– Чего уж там, но разве я не должен был угостить вас ужином?

– Сегодня я очень даже голодна.

– Тогда я отведу вас в одно место. Я заприметил его по дороге сюда.

В процессе своей деятельности Ли Ичхоль, зазывая многочисленных рабочих с предприятий Ёндынпхо в читательские кружки и стараясь со всеми поддерживать тесные отношения, само собой, приобрел общительность. Да он и изначально имел оптимистичный и открытый характер.

– Моя фамилия Ли. Зовите меня товарищ Ли.

Женщина, поколебавшись, просто ответила:

– Я Хан.

Обычно они при общении с рабочими массами использовали псевдонимы. Ли Ичхоль имел как минимум два псевдонима: Пак Чхоль и Ким Ён. Активистам было запрещено представляться даже между собой. Потому что знание имен являлось бременем. Невозможно было угадать кто когда попадется и сдаст под суровыми пытками других. Только очень близкие товарищи называли друг другу настоящие имена, если были совершенно уверены, что в случае ареста не откроют рта даже под пытками. Такие отношения обычно подразумевали выполнение одинаковых задач в одной организации. То, что Ичхоль назвал женщине свою фамилию, а та назвала ему свою, символизировало зарождение между ними доверительных отношений в результате совместной работы. Прежде чем выйти к трамвайным путям, тянувшимся через Хехва-чон, они свернули в переулок и зашли в ресторанчик, где подавали соллонтхан [76]. Садясь, Ичхоль сказал:

– Да уж, так себе место для женщины!

Хан только улыбнулась. За ужином Ичхоль спросил у нее:

– Вы родились в столице?

– Нет, южнее.

– Но я не заметил у вас регионального акцента.

Она беззвучно рассмеялась и ответила:

– Это потому, что жизнь меня помотала по разным местам. А вы где родились, товарищ Ли?

– Я родился в Ёндынпхо и ни разу никуда не выезжал.

После ужина они расстались на остановке трамвая. Ичхоль стоял у трамвайного окна и смотрел, как удаляется, склонив голову, товарищ Хан, пока она не скрылась из виду. В прошлый раз Ичхоль распрощался с ней легко и просто, а в нынешний почему-то забеспокоился о том, как она доберется домой.

Ли Чэю и Ким Хёнсон, углубившись в сосновый бор, немного помолчали, прислушались, не звучат ли поблизости чужие голоса, выбрали место и сели. В сосновом бору они расположились на большом камне и начали вторую беседу.

– Вы даже не представляете, товарищ Ли, как вы меня в прошлый раз успокоили, сказав, что будете следовать интернациональной линии, – произнес, не торопясь, Ким Хёнсон и мягко, но настойчиво добавил: – По поводу вас вынесено решение. Вы должны уехать отсюда в Хамхын и там взяться за работу.

Ли Чэю отреагировал прохладнее, чем в прошлый раз:

– Логично ли это решение интернациональной линии? Я могу поехать в Хамхын, но, боюсь, сменив место жительства, привлеку внимание полиции. К тому же я плохо знаю сложившуюся там ситуацию. В Хамхыне рано началась индустриализация, и после вонсанской всеобщей забастовки этот регион далеко продвинулся как идеологически, так и организационно. Материалы Тихоокеанского рабочего союза доходили до Кёнсона и оказывали существенное воздействие на рабочих. Там много отличных людей, которые уже наверняка определились со своей линией, вряд ли я им нужен.

– Многие активисты провинции Южная Хамгён были арестованы и получили большие сроки, так что там образовался провал. Вы бы очень помогли, отправившись туда.

Ли Чэю, не желая отступать, сказал:

– Если я непременно должен ехать, дайте мне указания.

– Указания? Какие еще указания?

– Как представитель Коминтерна, я должен ехать, имея реальные указания. Разве я смогу повести за собой других, если мне не будет задано точное направление движения?

Ким Хёнсон, который привык давить на товарищей авторитетом Коминтерна, не мог не растеряться. При неспособности предложить самостоятельный курс ему оставалось лишь снова использовать чужой авторитет.

– Корейская секция Коминтерна выпускает в Шанхае материалы, вам нужно будет распространять эти материалы, создавать читательские кружки, а на их основе – сплоченные группы.

Ким Хёнсон имел в виду материалы, издававшиеся в Шанхае Пак Хонёном и Ким Даня, такие как журнал «Коммунист», брошюры, воззвания и листовки. Ли Чэю задал еще один вопрос:

– Эти материалы политико-новостные или теоретические?

– И такие, и такие.

– В любом случае у них обнаружатся недостатки. Если это политико-новостные материалы, они должны отвечать сиюминутным запросам корейских масс, а то, что печатается в Шанхае, до Кореи доходит, преодолев двойные-тройные заслоны, в лучшем случае через два-три месяца, и уже оказывается устаревшим. Если это теоретические материалы, ориентированная на их чтение группа неизбежно станет оплотом революционной партии. То есть собрать в Корее читателей и активистов, опираясь на шанхайские издания, совершенно нереально.

Ли Чэю не нападал на Ким Хёнсона, лишь продолжал его сдержанно убеждать.

– Следовательно, я не могу принять указания Коминтерна насчет курса