Три поколения железнодорожников - Хван Согён

Посетовав на авантюризм заграничных активистов, далеких от родины и народа, Ли Квансу добавил, что более всего необходима вооруженная борьба. Сказал, что в любом случае не помешает узнать о намерениях Ким Хёнсона и его товарищей. Ли Квансу тяжело вздохнул и пробормотал:

– Раз мы сражаемся за освобождение, должны, наверное, сотрудничать со всеми.

Ли Ичхоль вернулся на следующий день, и Ли Квансу передал ему ответ Ли Чэю. Ли Чэю согласился на предложенную тайную встречу, назвал дату, время и место. Было решено, что на место сначала прибудут Ли Ичхоль и связной с другой стороны. Если хоть что-то покажется им странным, встреча будет отменена.

Ким Хёнсон присоединился к социалистическому движению в Масане, где социализм стал стремительно набирать популярность в начале 1920-х годов. Он создал Масанский коммунистический союз молодежи и Масанскую коммунистическую партию. Когда на следующий год в Кёнсоне были основаны Корейская коммунистическая партия и Коммунистический союз молодежи Корё, он «с целью развития» упразднил созданные им организации и преобразовал их в масанские отделения Корейской компартии и Комсомола Корё. Наряду с представителями фракции «Хваёхве» [72] Пак Хонёном и Ким Даня он был одним из самых молодых инициаторов создания первой корейской коммунистической партии. Однажды случилось кое-что несусветное: в Синыйджу во время тайного собрания местный юнец, перепив, затеял ссору с японцем и кичливо заявил во всеуслышание, что является коммунистом, японская полиция арестовала его, допросила и вскрыла существование коммунистической партии. По всей стране прокатилась волна арестов, и Ким Хёнсон вместе с Пак Хонёном и Ким Даня бежал в Шанхай. После выхода Декабрьской резолюции корейцы-коммунисты в Маньчжурии стали критиковать идею самостоятельного воссоздания партии внутри Кореи как отсталую и вступили в китайскую коммунистическую партию. За два года Маньчжурское бюро и Японское бюро корейской компартии были ликвидированы и, согласно принципу «одна страна – одна партия», влились, соответственно, в китайскую и японскую компартии. В то время Ким Хёнсон получил от Коммунистической партии Китая указание порвать связи как с ней самой, так и с разными группами, базировавшимися в Шанхае, и действовать в Корее в сотрудничестве с Ким Даня. Ким Хёнсон посоветовался с Ким Даня и решил поехать в Корею, чтобы просвещать рабочих и крестьян, распространяя листовки, воззвания и брошюры, а также заниматься подготовкой к партийному строительству – в феврале 1931 года он, покинув Шанхай, прибыл в Кёнсон. До конца апреля следующего года он несколько раз связывался с Ким Даня и вел агитацию, опираясь на воззвания и брошюры, которые тот присылал из Шанхая. Через шанхайского связного он стал получать деньги и выпуски журнала «Коммунист», приобрел мимеограф, чтобы копировать агитационные материалы и рассылать по стране. Когда начались аресты, Ким Хёнсон бежал из Кёнсона в Шанхай, доложил Ким Даня и другим товарищам о своей деятельности и через три месяца вернулся в Кёнсон. Он по очереди встретился с действовавшими в разных регионах членами организации, с которыми прежде контактировал по поводу распространения материалов. Он выбрал типичный для начала 1930-х годов подход к воссозданию партии через направление активистов в крупные города страны и выстраивание партийной сети при слабости массовой опоры во всех регионах. Группа Ким Хёнсона, которая базировалась в Кёнсоне и пыталась наладить связи с другими значимыми городами, не могла не столкнуться с организацией, лидером которой был Ли Чэю. Конечно, Ким Хёнсон и Ли Чэю знали о существовании друг друга.

В день встречи Ли Ичхоль прибыл в район Ихва-чон на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Под семь вечера в районе Тонсун-чон, на улице Тэхак-ро, где располагался главный корпус Императорского университета Кэйдзё [73], уже не осталось студентов и было совсем малолюдно. Ярко зеленели, как полагалось ранним летом, платаны, росшие вдоль улицы, а закат окрашивал стены зданий. Ичхоль медленно зашагал от Ихва-чона по Тэхак-ро. Он собирался дойти до кольца в Хехва-чоне, внимательно посмотреть, нет ли хвоста или засады, и вернуться обратно. Связным полагалось одновременно проверить, нет ли опасности, и сойтись на середине улицы, перед главными воротами университета. Идя по тротуару, Ичхоль увидел впереди приближавшегося к нему человека. Он заранее предполагал, что связным окажется женщина, ведь опознавательным признаком являлся зонтик от солнца. На женщине были туфли и однотонное платье, лицо ее скрывал зонтик небесно-голубого цвета. Когда они приблизились друг к другу, женщина, подняв зонтик, показала свое лицо и пристально посмотрела на Ичхоля. Ичхоль был одет в рабочие брюки и рубашку с закатанными рукавами, в левой руке держал вещественный пароль – скрученную в рулон газету. Поравнявшись, они встретились взглядами. Ичхоль удостоверился: именно эта женщина – связной. Ичхоль проследовал до кольца, перешел улицу, развернулся и увидел, что женщина с зонтиком остановилась перед воротами университета. Ичхоль направился к ней. Он взглянул на свои карманные часы – было ровно семь. Когда Ичхоль подошел к женщине, та заговорила первой:

– Не подскажете, сколько сейчас времени?

– Семь часов.

Убедившись, что поблизости нет прохожих, Ичхоль непринужденно предложил:

– Может, прогуляемся вместе?

Их совместная прогулка служила подтверждением того, что опасности нет.

– В этом году будет засуха, – сказала женщина, и Ичхоль поддакнул:

– Наверняка. С весны не было дождей.

Связные шли по направлению к кольцу в Хехва-чоне, не озираясь, а поглядывая по сторонам. Ли Чэю, в соломенной шляпе и летней рубашке из рами, спустился со стороны горы Наксан и последовал за ними, держась на большом расстоянии, и, когда все добрались до кольца, из переулка через улицу появился мужчина в европейском костюме.

– Пришел, – сказал Ичхоль, отбросив газету, тогда женщина сложила зонт и кивнула:

– Наш тоже пришел.

Связные пересекли улицу, за ними последовал Ли Чэю. Появившийся из переулка мужчина в костюме стоял на месте. Связные, пройдя мимо него, повернули в сторону дворца Чхангёнгун, а Ли Чэю присоединился к мужчине и зашагал с ним бок о бок к воротам Тонсомун. Ичхоль и женщина, убедившись, что их руководители благополучно встретились, и наконец расслабившись, пошли вдоль каменной ограды дворца. Они не знали ни имен, ни профессий друг друга, но чувствовали почти родственную близость, потому что оба были членами организаций, боровшихся с японцами. Когда они догуляли до Воннам-чона, Ичхоль вдруг спросил:

– Вы уже ужинали?

– Нет, но я поздно обедала…

Ичхоль прекрасно понимал, что у нее, как и у него, не получилось поужинать, ведь они должны были успеть подойти к условленному месту. Он откровенно признался:

– Я очень голоден.

Женщина указала на другую сторону улицы:

– Кажется, там есть ресторанчик.

Когда они пересекли улицу, женщина остановилась и сказала:

– Перекусите тут. А я, пожалуй, пойду…

– Я надеялся, мы вместе поедим.

Женщина слегка улыбнулась, кивнула ему на прощанье и пошла в сторону Чонно. В расположенном на перекрестке ресторанчике со стеклянной дверью предлагали куксу [74]. Ичхоль,