Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

Я ушёл на парковку и попросил у кого-то сигарету. В курилке было полно народу. Отойдя к забору, я укрылся в тени того самого дерева, благодаря которому мне удалось перелезть через забор, чтобы забрать из бака бриллианты.

Думать ни о чем не получалось – мешала растерянность и жалость к себе. Я курил и смотрел в небо. Плыли тяжёлые серые облака, дул прохладный ветер.

Требовалась мысль, способная успокоить. Я решил, что прямо на детектор принесу следователю часть денег. А если не выйдет, то поеду сознаваться прямиком к Василичу. В крайнем случае дадут условку. Жизнь на условной свободе – она тоже новая.

Швырнув окурок в мусорный бак, я пошёл между рядами машин к проходной. Оказавшись за громадным чёрным джипом Василича, я услышал взрыв. Он был громким и не таким, какие мне приходилось уже сотни раз слышать раньше: теперь близко совсем. Секунду или две – тихо, а потом ещё взрыв и скрежет металла, звон разбитого стекла.

Влекомый потоком пыльного воздуха и какой-то разухабистой силой, я рухнул под джип, как учил Ромка, и покосился одним глазом на кирпичную стену завода.

Ещё взрыв, а дальше треск, гром и скрежет. Громко, так громко, что больно глазам. И тут я увидел, как над крышей завода поднялся огненный клубок, потом такой же, но из дыма. Я прикрыл глаза и почувствовал тесноту. Мне показалось, что джип меня давит. Зашаркав руками по битому стеклу, я откатился под другую машину. Воняло дымом, гарью и пылью. Укрыв голову руками, я переждал ещё несколько взрывов, а потом, даже как-то удивившись относительной тишине, чуть высунул голову и осмотрелся. Потом пошевелился – прозвонил все конечности. Ничего не болело, руки работали, ноги слушались, гнулся позвоночник. Только ладони пекло – они были грязными и неопасно исцарапанными стеклом. Страшно было так, что описать не хватит мощностей у Льва Т. и Фёдора Д. вместе взятых.

Голова ясно соображала. Облизав пыльный палец, я убедился, что рецепторы в норме. Закрепщик был невредим, а вот завод горел. На моих глазах сложилась стена, и я опять прижался к асфальту. Было жарко. Где-то кричали люди. Почти во всех машинах были разбиты стекла. Джип Василича присел на правое спущенное колесо. Я побежал туда, где кричали.

Дома я замечу острый кусочек то ли брилла, то ли фианита. Он неглубоко впился в мой жирный бок. Дрожащими руками он будет брошен в унитаз.

Глава 19

Завода отныне не существовало. Удивительным образом сохранилась часть столовой, раздевалки и кабинет Ткача, который тоже, естественно, выжил, находясь в приёмной Василича. Остальное сломалось, сгорело или лопнуло. Ещё вчера тут бурлила жизнь, а теперь – руины.

Когда достали все трупы, мы скакали по бетонным обломкам стен и собирали в пакеты бриллы, обломки золотых трубок, почерневшие от грязи цепи. Василич, впервые одетый в спортивный костюм, работал с нами. Собирал камни и металл в пластиковое ведро.

Я подошёл к нему и сказал:

– Игорь Василич, я сожалею, но у меня просьба. Игорь Василич, я уволиться хочу. Жить тут невозможно, а теперь работы нет. Храм искусства наш разрушили.

Василич кивнул. Кажется, он был так далеко, что не заметил бы даже повторный обстрел. Нагнувшись, я вытащил мокрую серебряную цепочку и швырнул её в ведро директора:

– Игорь Василич, подпишите без двух недель увольнение?

– Подойди к Светлане Ивановне, – начал он, но осёкся, вспомнив, что она погибла, – к бухгалтеру – Валентине Сергеевне подойди. Пусть подготовит расчёт. С расчётом и заявлением потом ко мне.

– Куда?

Его кабинет был разрушен. У нас почти не осталось целых помещений.

– Я буду в юридическом отделе сидеть. Запрещают вообще-то. Непрочно там, но больше негде. Не бросишь же. Хорошо, что застраховались вовремя.

Гриша Мельник погиб: небольшой, но острый осколок впился в самую маковку. Пытливый следователь Денис Дмитриевич с его версиями тоже. Говорят, от него остался только низ тела, прежде такого подвижного и гибкого. Ира-геммолог погибла, держа алмазы в картонной коробочке. Коля Бурцев скончался от ран в больнице ночью. В общей сложности – тридцать семь человек. Элеонора-цепевяз выжила (была в столовой). Много раненых. Но выживших и совсем, как я, не пострадавших гораздо больше. Всё равно нас больше. Всё равно.

Я провожал Мишку. Сидя на вокзальной скамейке, мы глотали кофе и ждали злосчастного звонка от Татьяны. Готовились к самым страшным новостям. Она должна была позвонить три часа назад, но что-то там помешало.

Квартиру он так и не продал. Снижать цену не хотелось, а «по рынку» в городе, где как карточные домики складываются здания, брать никто не хотел.

– Ты пока вообще объявление убери, – советовал я.

В рюкзаке у меня лежала большая часть денег. Я решился на частичную благотворительность. Это было нелегко. Я будто надвое разделился: одна половина требовала отдать деньги умирающей подруге, а другая била по рукам. Татьяне нужно было чуть меньше, чем у меня есть. Выдумывать я ничего не собирался. Планировал честно признаться, что занимался экспроприацией, и вот теперь передаю вырученные средства в фонд Татьяниного здоровья. Я не видел в этом ничего благородного. Просто понял, что так придётся сделать. В глубине души я рассчитывал, что после выздоровления Мишка наберёт кредитов и вернёт мне деньги – он гордый. Оставалось узнать, сколько точно нужно. Врачи обещали всё посчитать, когда придут результаты. На положительные показатели мы не особо надеялись. Но я решил так: если до отправления поезда мы узнаем, что с Таней всё плохо, то деньги я отдам Мишке немедленно, а вот если информация не поступит, то значит Мамона оберегает меня от трат, хочет, чтобы я хранил денюжки.

Вообще говоря, моя участь должна была решиться не позже девяти утра. Потом перенесли на двенадцать, потом на пятнадцать часов. Потом Таня написала, что точно скажут до конца рабочего дня. И вот уже шёл семнадцатый час. Таня не читала наших сообщений и сбрасывала звонки. Чем ближе было к отправлению, тем сильнее мы нервничали.

Переезжать я планировал в любом случае. Думал: сниму комнату в петербургской коммуналке, устроюсь на любую работу и потихоньку буду доживать свою новую-старую жизнь. Оставшихся денег хватит, чтобы преодолеть адаптационный период, и можно даже не бояться нищеты.

– Если бы Таня не заболела, то меня бы уже закопали, – сказал Мишка. – Вместо этого сижу, пью посреди недели. Только вот мою весёлую, легкомысленную Таню будто похитили. Теперь она циничная и злая.

Утром