Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

Также в моей сумке лежал ноутбук. Женя бросила его, как старьё, а взамен купила новый (рассказывала). Та же участь, видимо, постигла и планшет.

Попался мне и «сундук с сокровищами». Среди косметичек я обнаружил шкатулку с украшениями и парой золотых часиков. На кухне в верхних ящиках хранился набор серебряных столовых приборов в целлофане, а в прихожей пара новеньких изящных (с бирками!) кожаных женских сумок (Жеке точно не понадобятся).

Прежде чем захлопнуть дверь, я поковырялся в замке отвёрткой, чтобы сымитировать взлом. На такси поехал не домой, а по адресу круглосуточной пивной, чтобы запутать следы.

Купив там сидра, я побрёл пешком домой, стараясь двигаться через дворы.

Хабар я спрятал в квартире, а в освободившуюся сумку уложил кроссовки, шапку-маску и балахон. Всё это я отнёс в мусорный бак, находящийся в соседнем дворе. Мусор, я знал, увезут утром.

Светало. Я не чувствовал угрозы, плевать было даже на семь разорвавшихся подряд ракет совсем близко и визжащую сирену. Наоборот, азарт, раскачивающий сердце, не давал уснуть. Я чувствовал, что сделал почти всё, что мог, для новой жизни. Осталось совсем чуть-чуть.

Через два дня я уехал в Санкт-Петербург.

Мама утром посетила храм – молилась за моё благополучие. После того как я выжил во время бомбёжки завода, её религиозность пошла на качественно новый виток. Она почувствовала обратную связь. Теперь в её жизни появились поездки на автобусе к святым местам, посиделки с более «просветлёнными женщинами» и специализированная литература. Это значительно облегчает её существование в мире перманентной отчуждённости. (Завидую результату её духовного пути.) Именно от отчуждённости, отравляющей душу страхом пред смертью, придавливающей свободой выбора, парализующей бессмысленностью, травящей одиночеством, я бежал в новую жизнь.

День был хороший, солнечный. Я покидал свой город и не чувствовал ни стыда, ни сожаления. Пошёл бы пешком, когда бы поезд запретили. В сумке хранился хабар, а в специально купленном для новой жизни чемодане – немногочисленные вещи, выдержавшие мой неестественный отбор. Взглянув в родное небо, я вошёл в вагон, разделив жизнь на «до» и «после». Поехали.

Было кое-что странное во время поездки. Я уже засыпал, натянув простыню до подбородка, и тут, сквозь храп соседа-солдата, послышался знакомый женский голос. Есть такая интонация: сюсюкающее-недовольная, будто постоянно жалующаяся. Некоторое время я вспоминал.

Тем временем в темноте плацкарта появились две проводницы не из моего вагона: матёрая, в стоптанных туфлях, и совсем молоденькая, ещё неловкая. Сложно узнать человека в форме – она ведь для того и нужна, чтобы стирать всякую индивидуальность, но мне показалось, что молодая – это Маша Истомина, та девушка, после свидания с которой братик Сева вышел в окно. Они задержались в проходе всего на миг. Стояли ко мне боком. Из обрывков их диалога я понял, что для молодой это чуть ли не первый рейс. Да, за это время Маша могла стать совершеннолетней, пройти курсы и оказаться здесь.

Братик Сева (о, как тяжело ему было себя преодолеть!) попёрся к придурочным Машиным друзьям и вернулся оттуда уже отравленным. Что там произошло? Какая сука его унизила? Эта мерзавка Маша могла сказать, что провела вечер со мной.

А может, всё это мои фантазии, вызванные комплексом вины перед погибшим? Хорошо бы эти вопросы задать Маше Истоминой. И вот она здесь, и всё возможно, но теперь, когда мы подбирались к Москве и только ночь оставалась до Ладожского вокзала – теперь нет. Стоит только заговорить с ней и конец! Я попросту не доеду.

Выпрыгну на ходу, вскрою вены в трясущемся туалете или меня спящего кто-нибудь прирежет.

Я укрылся с головой и до самого рассвета не показывал глаз. Тени проводниц двинулись дальше, задевая пилотками ступни спящих.

В Санкт-Петербурге («Питер» – говорят только гости) я снял очень скромную квартиру на Маяковского, в доме с магазином «Во весь голос». Несмотря на то, что под кроватью у меня хранилось несколько миллионов, к поиску работы я приступил немедленно. Человек без работы – буржуй, а у буржуя нет будущего.

Параллельно я присматривал квартиру из нового фонда. Естественно, я не намеревался обойтись без ипотеки, но имел все шансы отделаться всего несколькими годами рабства. В наше время – это великое достижение. Я – сын библиотекарши и звездочёта – всего за три-четыре года выплачу ипотеку в Санкт-Петербурге! Ещё вчера отказывал себе в столовском пирожке, а теперь такие перспективы.

Как же мне повезло быть лишённым интеллигентских комплексов. Иначе ничего бы от меня не осталось. (Как личность я почти иссяк: нервы, страхи, сомнения, унижения, раздумья, но ведь и осталось достаточно для мучительной, но стабильной регенерации.) Я не стал ломиться в парадную дверь, а, царапаясь и потея, медленно вполз в форточку, не оборвав штор.

Женины вещи я продал. Это было легко и даже весело. Сумки удалось продать проще всего. Украшения дотошно проверяли в ломбарде.

Некоторое время я пытался влезть в ноутбук и планшет, чтобы украсть пару Жениных фотографий той поры, когда она состояла из сорока трех килограммов нежных мышц, но обойти пароли не удалось. Это к лучшему: вон из памяти!

Насколько я понимаю, сейчас она живёт где-то в Европе. В социальных сетях свой новый облик она не светит. Там выморочные, испорченные миллионами фотокамер индустриальные пейзажи.

Наш город сильно пострадал. На дорогих моей юности улицах поселился страх. Он смотрит вслед прохожим из-за бетонных домиков с надписью «укрытие». Женин отец вернулся и занимается восстановлением церквей. Его бизнес не пострадал. Если в этом есть связь, то пусть будет.

Шефы отстроили четверть завода, благодаря страховой выплате и подматрасным накоплениям. Теперь наш завод не ювелирный, а просто цепевязный. Многие наши работают, как и прежде. Другого ювелирного производства в нашем городе нет.

А я… Я провёл две беззаботные недели в Санкт-Петербурге.

Помню, как на третий день проснулся в четыре утра, сердце колотилось, и я не смог больше уснуть. Пошёл бродить по городу. Прекрасное было утро. Пустынный Невский. Тёплый и безветренный. Нулевой коэффициент туристов. Максимальное значение счастья.

В музеи я не ходил, в барах не просиживал, довольствовался минимальным набором пищи. Квартирка моя имела самый скромный интерьер. Кстати, правильно называть её комната. Мне нравится улица Маяковского и то, что лысая голова поэта смотрит в мои окна, но всё же уже через месяц я понял, что придётся сократить расходы на жильё. Спускать деньги на это не хотелось.

Временами я увязывался за группами