Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

Свен поднимает рюмку, и они снова пьют.

Сань находится в центре внимания. Все больше и больше людей подходят ближе, чтобы посмотреть на него, а потом исчезают из поля зрения. Некоторые осторожно дотрагиваются до него. Пожилой мужчина с трясущейся нижней губой долго рассматривает Саня, а потом, разочарованный, выходит из заведения. Сань вежливо смотрит всем в глаза и здоровается. Дома он сидел в кабаках с газетой в руках и разглядывал иностранных моряков. Он вспомнил человека, мочившегося с барной стойки, и его охватывает странное чувство, будто ничего этого не было на самом деле. Будто его кантонские воспоминания — просто байки, которых он наслушался в подвальной распивочной.

Они продолжают выпивать, и Сань уже привык к вони. Теперь его дом не в Кантоне, а тут. Ему нужно узнать эту страну, этот город и этих людей.

— Господин Свен, — начинает он, и его соседи по столу чуть не лопаются от смеха.

Сань пытается говорить по-датски, но у него плохо получается. Тогда он пробует по-английски, но его не понимают. За барной стойкой сидит худой мужчина в какой-то форме. Он немного знает английский и переводит пару раз сказанное Санем. Свен терпеливо кивает, будто соглашаясь со всем, или же громко хохочет, если что-то вдруг кажется ему смешным. Йозефина равнодушно подпирает ладонью щеку. Иногда поднимает рюмку и произносит тосты.

Раздаются звуки губной гармошки, и кто-то заводит песню. Все начинают подпевать. Свен и Йозефина берут Саня под руки и раскачиваются туда-сюда. Сань не понимает ни слова этой монотонной песни, но они трое словно становятся одним целым. За песней следует тост, Йозефина закидывает косичку Саня на плечо и теребит ее на потеху публике. Сань расцветает широкой улыбкой.

Он захмелел, однако кивает и вежливо благодарит, когда перед ним ставят новую рюмку, ведь отказываться неприлично. Стоило Саню осушить ее, спиртное прошибает его до самых кончиков пальцев.

На столе появляется новая бутылка. Сань видит, как Йозефина вытаскивает из декольте позолоченную ложку и протягивает ее официанту, словно все это время она держала ее там для него. Свен откидывается назад, ревет от смеха и стучит кулаком по столу. Рюмка Саня опрокидывается. Жидкость бежит извилистым ручейком к краю стола и капает на пол рядом с его стулом.

Сань приходит к выводу, что должен попытаться Ему так хочется рассказать им про Ингеборг Он начинает говорить и, к своему удивлению, обнаруживает, что на этот раз слова складываются как надо. Он довольно точно и ясно рассказывает им, кто такая Ингеборг и что она для него значит. В следующее мгновение кажется, что слезящиеся глаза Свена вот-вот вылезут на лоб над разинутым ртом; здоровяк со смехом откидывается назад.

— Его зовут Ингеборг! — ревет он.

По помещению прокатывается хохот. Сань слышит птичьи трели, исходящие изо рта Йозефины, и у него кружится голова, когда он решает встать. Он поднимается, кивает на прощание Йозефине, Свену и всем остальным. Ему приходится прищуриться, чтобы спокойно и прямо дойти до двери.

Шатаясь, Сань выходит на улицу, но ему приходится прислониться к стене здания. Холод бьет его в лицо, теснит обратно. Он замечает что-то справа, потом что-то слева. Это что-то описывает дугу и тянет его тело за собой, он кренится то вправо, то влево. Так повторяется несколько раз. Наконец Сань выпрямляется. Мысли в голове, возникнув, набирают скорость и исчезают, не успев толком оформиться. Он с трудом выравнивает дыхание и постепенно обретает контроль над зрением. И осознает, где находится. Перед ним арка, на которой написано: «Тиволи». Теперь ему не надо прятаться, он свободный человек. Сань старается глубоко дышать, чтобы ощутить свое тело. Дыхание вырывается изо рта неровными облачками, словно дым из трубы поезда, что увез китайцев. Прошло всего несколько часов с тех пор, как он был на перроне, а кажется, будто миновали годы.

Мысленно Сань снова переносится на вокзал. Поезд стоит под деревянным арочным сводом. На перроне кроме него небольшая группка китайцев, несколько девушек-датчанок с платочками в руках и какой-то человек с блокнотом. Остальные китайцы уже сидят в поезде, в тесных купе, где их багаж навален чуть ли не до самого потолка. Двое китайцев высунулись из окна и говорят с датчанками. Он не видит ни Ци, ни Ляня, но зато видит Хуана Цзюя. Сань держит в руках конверт со скромным жалованьем, заработанным за сезон. Доктор ни во что его не ставит, поэтому можно предположить, что деньги никогда не дойдут до его семьи, но других вариантов нет. Он улучает момент, встает перед Хуаном и протягивает ему конверт.

— Хуан Цзюй сяньшэн, прошу тебя, — говорит Сань, глядя ему прямо в глаза. — Половина тебе, половина — моей семье.

Доктор смотрит на него сверху вниз с презрительной складкой у рта.

— Вун Сун Сань, ты никого не уважаешь. Ты человек, который приносит несчастье всем, и ты мне противен. Ты бремя для своей семьи и уже достаточно ее опозорил. Поэтому твои родственники должны получить твое жалованье полностью.

Сань склоняется в глубоком благодарном поклоне. Потом выпрямляется и оглядывает полупустой перрон, словно надеется найти что-то, что напоминало бы ему Кантон.

— Скажи им, что я умер, — говорит он.

Хуан Цзюй смотрит на него устало и непонимающе.

— Но ведь так и есть, — отвечает он.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Копенгаген, 1902–1903 годы

44

Ингеборг представляет их. Потерянные существа, иногда похожие на хищников, иногда — не более чем тени. Они сидят на горных вершинах и тоскливо воют друг на друга, вытягивая шею. Такие звуки раздаются, когда ветер меняет направление и дует вдоль улицы Лилле Страннстреде, залетая в щели подвальной двери и узкой оконной рамы. Им пришлось выехать из халупы на улице Святой Анны — сказали, что домишко собираются снести.

Она заталкивает в щели газеты. Каждое утро и вечер меняет их, потемневшие и тяжелые от влаги. Газеты словно подгузники, полные осенних дождей и штормов. А еще мочи: частенько пьянчужки по пути домой из «Эресунна», «Рыбного ящика», «Мыса Горн», «Запада», «Дании» или «Зала Нептуна», заведений вдоль канала Нюхавн, справляют нужду на лестнице, ведущей в подвал, или же прямо на подвальное окно. Чаще всего это моряки, датчане или иностранцы, с торговых судов, стоящих на якоре у пристани Лангелиние. Утолив жажду в кабаках, они тащатся мимо подвала, чтобы погасить пожар между ног публичных женщин в борделе чуть дальше по улице.

В газетах пишут, что девушки, влюбившиеся