Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

появился тот парень, – я не знаю, откуда он в доме взялся, калитку я ему не отпирал, а иначе он и попасть туда никак не мог, – они проболтали в гостиной, наверное, час, пили, а потом парень вышел и куда-то на время пропал, а Косарь выбежал следом, но его не увидел и убежал по поселку. Я хотел его остановить, он пьяный был, но он, сука-блядь, вырвался. Я хотел бежать следом, но надо было сначала запереть дом и поставить все на охрану, там же много чего можно было унести, в доме-то, а я к тому же не понимал, куда делся этот странный парень. И не так я особо волновался, потому что знал, где Косаря искать – на станции, где ж еще, мы когда мимо нее проезжали, он всегда молчал и на рельсы в окно смотрел, несколько раз даже зачем-то просил остановить и выходил посмотреть, что-то у него с этой станцией было связано. Но пока я с замками возился, он, как я теперь понимаю, туда уже добежал и шел теперь по ледяному мосту, а тут передо мной снова появился этот парень, сука-блядь, клетчатый…

Все правильно он пока что рассказывал, это и я все видела тоже.

– Так, – сказал Сыщик. – А дальше?

– Дальше я не понимаю, ты только не смейся, подполковник. Парень стоял у меня на дороге, и я сначала дал ему в ухо, вот так… А, блядь!.. – Он снова забыл про свою руку, да и кто бы тут не забыл, и теперь скорчился от боли, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы ее подавить. – Ну я дал ему со всей силы крюком в ухо, но мой кулак провалился в пустоту. Первым ударом я не хотел убивать, но еле удержался на ногах, разозлился и со всей силы дал ему еще в переносицу, под лоб, я таким ударом на зоне в восьмидесятом году одного убил, и мне еще пять лет тогда припаяли. Но на месте, где должна была быть его рожа, была просто пустота, и я упал на хрен по инерции, а он пропал. Ты понимаешь теперь?.. Да вот хоть у этой собаки спроси, она же там тоже была. Догоняешь?

Да, все было правильно, и я даже в знак согласия повиляла хвостом, если они мой знак поняли.

– Да, – говорит Сыщик. – У него размозжено левое ухо и сломана переносица, даже под гримом на трупе было заметно. Но это могло получиться и при падении с лестницы, а могло быть и так, как ты только что рассказал… Почему ты после этого не побежал за ним на станцию, ты же успел бы его еще обратно притащить, он бы не замерз.

– Вот этого не могу себе простить, начальник, – говорит Принц. – Я зашел в сторожку одеться теплее и взять варежки, решил чуть перекурить – спешить-то было некуда, он должен был быть на станции – присел на диван и уснул, как вырубило меня, утром только проснулся, уже по радио говорили, что его на станции нашли…

– Понятно, – говорит Сыщик. – А зачем тебе снова в Болотину?

– Кое-какие дела надо решить с этой тварью Оксаной и с сыном, я же теперь надолго снова присяду. Там если не половина, то четверть точно моя, если по понятиям. Но это не главное теперь, главное – я хочу поговорить с тем парнем, я уверен, что он вечером тоже там будет, хочу понять, как это все случилось, чтобы совесть не мучила меня.

– Да ты и так уже, я думаю, все понял…

Где-то у главных ворот завыла сирена, и голос по громкоговорителю объявил: «Граждане, приготовьте, пожалуйста, документы и предъявите их сотрудникам милиции по их требованию! Никто не уходит с кладбища до опроса и фиксации данных о вашей личности!.. Внимание! Никто не уходит…»

– Как ты доберешься до Болотины в таком виде? Что будешь делать с рукой? Тебе укол надо сделать от бешенства, наверное.

– Нет, эта собака не бешеная, – говорит Принц, – это та еще собака. Поможешь мне через забор перебраться, я на тебя здоровой рукой обопрусь, а с той стороны уже спрыгну. А как доберусь, это мои проблемы, у меня друзей в городе много. Увидимся снова в Болотине, я ж никуда не денусь. И чтобы ты знал, Шура Сыщик, это важно…

– Ну?

– Последние лет пять, как начал ходить к этим анонимным, Косарь отошел от дел. Все реже к нему приезжали, и он реже стал принимать, он стал почти что святой, вот те крест. Он весь нал, который еще приходил, делил пополам и отправлял половину на какие-то приюты. Это был вообще уже другой человек, когда я в последний раз вышел и поселился у него в ноябре. Мы говорили с ним об этом, о добре, сука-блядь, и зле. Я и сам честно хотел уже завязать, глядя на него, и пойти, сука-блядь, в монастырь. Не срослось. Хотя тюрьма – тот же монастырь, все зависит от того, как там себя вести…

– Ладно, – говорит Сыщик, подходя к забору и складывая руки лодочкой, чтобы тот мог наступить. – До вечера…

Принц последний раз оглянулся на меня с забора и бесшумно исчез, а Сыщик стал торопливо протискиваться между оградами, выбираясь на боковую дорожку, и я тоже побежала за ним.

Сыщик, Марина

Когда Швачкин возвращается к могиле Цесарского, на ее месте уже холм из ржавой глины, на нем куча венков с лентами и цветы. Черную с розой на животе увезла скорая, может, даже ее еще спасут и Принцу дадут не десять, а восемь. От толпы, которая была тут раньше, остается не больше четверти: рассосались бизнесмены и поклонники – а кому охота таскаться потом на допросы, а некоторым и просто опасно. Клетчатый тут, и собака подбежала к нему и машет хвостом – обозначилась, хотя он за нее и не беспокоился, и никаких даже и следов крови на боку у нее нет. Фа-Мажор присела на скамью у соседней чужой могилы без сил, Марина стоит с ней рядом, и Сыщик сразу идет к ним.

– Отвезете меня потом домой? – жалобно говорит Фа. – На такси у меня нет уже денег. Я, пожалуй, не поеду на поминки, я там никого не знаю, да и трудно мне после всего, дома помяну, у меня есть в холодильнике немного водки.

– Я отвезу вас обеих, – говорит Сыщик, – Марину тоже. Скорей в машину, пока они не записали вас в свидетели, а то завтра вы можете и не улететь на свой концерт, они вас будут этим шантажировать и трясти бабло.

«Восьмерка» стоит метрах