Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Я думаю, за это вы имели право с ним расплатиться, – говорит Сыщик.
– Я тоже так думала. Когда я собиралась сюда, я полдня искала в лондонской квартире эту тетрадку, чтобы кинуть ее ему в морду, когда он придет на концерт, – я знала, что он обязательно придет и обязательно с букетом роз. Я испытывала наслаждение, кидая ему эту тетрадку… Господи! А надо было, оказывается, просто простить!..
– Простить? – ошарашенно спрашивает Шура. Вдруг загорелся на рельсах огонь и загремело снаружи так, что ему пришлось переждать, пока стихнет. – Ну да…
Промчался скорый, просиял окнами, за которыми чья-то жизнь, и еще чья-то улетела следом, словно по рельсам куда-то туда. Все стихло. Они еще помолчали, глядя из своего корабля в черноту, прорезанную рельсами, немо блестящими в огнях софитов, потому что это была очень серьезная мысль.
– Я не хотела его убивать, – говорит она. – Так вы откуда знаете про «Зал ожидания», тетрадка у вас?
– Она лежала на столе между крошками. – Он лезет в сумку и достает зеленую тетрадь. – Рюмки и вилки они забрали на экспертизу, а на тетрадку не обратили внимания, вот они такие менты теперь. Хотите, я вам ее отдам?
– Нет! – Она отдернулась. – Она будет напоминать мне, что я убийца, хотя все равно мне теперь с этим жить. Я не поверила ему, что после этого можно стать лучше. Теперь уж, наверное, простила, но поздно уже. Или нет?..
– Наверное, еще не поздно, я думаю…
– Купите мне билет на электричку, – говорит Марина. – А то у них в кассе вряд ли есть терминал для карточек лондонского банка. Это же Болотина, прости господи…
Шура купил ей билет, они посмотрели расписание – как раз до электрички в город оставалось четыре минуты, только-только еще одну сигарету выкурить. На платформе кто-то перебил все фонари, и она освещена вблизи только молочным светом аквариума зала ожидания. Вот уже, свистнув на всякий случай и тормозя, подкатила полупустая, но тоже освещенная внутри и уютная электричка, и Швачкин напоследок еще раз вдыхает запах пианистки. Двери открылись – что-то там проговорило – двери закрылись с глухим стуком, он видит еще ее в окно, мелькнул и сел у окна желтый плащ. Поезд снова свистнул, уходит, сигарета обожгла пальцы, Шура смотрит электричке вслед и, затянувшись «в крайний раз», уронил окурок на рельсы.
Сыщик смотрит на часы – половина восьмого, наверное, они уже приехали в дом на поминки, но, боже мой, ну что там еще может случиться без него? Они заведут песни Цесарского, которые он и сам, видно, в последнее время возненавидел, а Сыщику еще надо внимательно прочесть рассказ. Он сел в пластиковое кресло в пустом светлом зале и открыл тетрадь:
«Зал ожидания
Цвет марта голубой и желтый. Желт на солнце снег и сиренев там, куда столбы вдоль дороги отбрасывают длинные тени, уплывающие за окно электрички, и только дурак пойдет в школу в такой день. Но не Абсантов – он сел на жесткую желтую скамейку, выбрав окно почище, а собака устроилась рядом на полу, положив голову на лапы, – ибо что составляет смысл путешествия? Смысл путешествия составляет глядение в окно…»
Почерк местами неразборчив, автор еще не знает, сколько займет рассказ, и старается уместиться в тетрадке, поэтому вначале строчки теснят друг друга, и лишь дальше, где он уже понял, что рассказ летит к концу, почерк становится размашист, а строчки как будто тоже вышли из тюрьмы и перестали толкаться. Вот уже и контролеры идут, они с собакой побежали по вагонам, их ловят, но денег-то все равно нет, и их высадили на полустанке. Зал ожидания, что-то еще будет в жизни? Лучше не знать…
Сыщик захлопнул тетрадку и некоторое время сидит на жестком. Все понятно, и надо ехать, но неохота, а тут, в зале ожидания, чисто и светло и будто еще чувствуется запах Марины. Или, может быть, это от тетрадки, от самих ее торопливых строк так пахнет еще той, давнишней?..
– Здравствуйте, вы меня ждете?
Сыщик вздрогнул от неожиданности и поднял глаза: ночная дежурная по станции.
– А, да, именно вас, Лидия Ефимовна, – говорит он. – Вы в порядке, простуда ваша не разыгралась после того случая?
– Нет, я чаем с малиной ее отогнала. Давно ждете?
– Нет, не очень, и тут у вас уютно, чисто…
– Да, народу мало заходит в вокзал, не то что раньше.
– Посмотрите, он? – спрашивает Сыщик. Достал телефон и листает фотки на экране.
– Он самый. Они зашли с собакой, он осмотрел все кругом, даже потолок, как будто он тут уже был, но с тех пор все переменилось, понимаете? Даже пощупал кресла, они ведь и правда новые, их только года четыре назад на всех станциях поменяли, а раньше тут такие фанерные желтые были, как бы гнутые – помните?
– Ну как же не помнить! А вы, может, еще вспомнили что-нибудь?
– Пожалуй, – говорит она смущенно, – только вы не смейтесь. Я весь день вчера думала об этом: я раньше тут этого парня частенько видела. Только это давно было, лет двадцать пять тому, он тогда еще совсем мальчишкой был и катался зайцем на электричке, а у нас на станции его контролеры ссаживали. Забавный такой, как будто поэт, мне так казалось почему-то. А теперь вырос большим. А вот куртка в клеточку та самая, и собака тоже с ним та же самая… Не будете смеяться? Ведь не может же такого быть?
– Может, – говорит Сыщик. – Все именно так и есть, Лидия Ефимовна. Только мальчика того, который зайцем катался, сегодня как раз и похоронили, к сожалению. Вы мне очень помогли, спасибо. Извините, но мне надо ехать, до свиданья…
Он опять прошел по мосту над блестящими рельсами, спустился на площадь к пьяницам, завел «восьмерку». До того дома отсюда и пешком пять минут, зато в машине еще не выветрилось несбывшееся…
Все, кто остался
У ворот дома Цесарского стоит вагончик фастфуда: как раз привезли пиццу. Свет повсюду зажжен, и почти все уже пьяны, а из кассетника раздается молодой еще голос покойника и треньканье его гитары: любовь – тюрьма, ля-ля-ля – ну, пусть… Вот и Абсантов о чем-то говорит с пьяным Кириллом, а вон и вдова с любовником – чего им теперь стесняться. Вон двое анонимных: мудрый Михалыч и актриса, они не пьют и
