Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников
Часами я сидел на берегу Невы, подкладывая под задницу рубашку. В один из дней подбежал ошеломлённый мужик, тоже хотел полюбоваться водичкой. Он подошёл слишком близко. Его кеды поплыли, и он свалился в Неву. Я помог ему выбраться и посоветовал валить отсюда на такси – ветер пронизывал. Его жена ржала, а дочь смущалась.
Ещё долго я пригибался во время полуденных выстрелов пушки, но вскоре, как и все вокруг, позабыл о печалях своей родины. Грустный ангел отлетел.
Анечку Бойко привлекли к уголовной ответственности. Она всё-таки продала несколько серебряных цепей под видом золотых. И всё бы ничего, но одну, достаточно дорогую цепь, купил дальний родственник Элеоноры – нашего цепевяза. Они почти случайно встретились в новогодние праздники. Родственник расстегнул рубаху и похвастался тридцатиграммовым «Бисмарком». Элеонора прищурилась, подёргала, рассмотрела пробу и засмеялась. Родственник хотел бежать немедленно в магазин, но дождались второго января. Об этом деле написали в местных СМИ и, естественно, оставшиеся пятеро или шестеро покупателей «белого золота от лучшего производителя региона» кинулись проверять пробу. Вместо заветной «585» стояла таинственная: «925».
Прокурор – кровожадный безумец – просил для Анечки четыре года заточения. Бесплатный защитник оказался человеком совестливым и убедил суд, что хватит условного срока и штрафа. Он часто просил Анечку самостоятельно отвечать на вопросы суда. Понял, видимо, что её непосредственность отлично контрастирует с безжалостностью прокурора.
– Какова была конечная цель реализации подложных ювелирных украшений?
Анечка пожала плечами:
– Ради денег.
– Это понятно, подсудимая. Но деньги вам зачем?
Анечка рассматривала собственные руки, опустив голову. (В сети есть видео из зала суда.)
– Может, требовалось лечение вашим родственникам или у вас имелись долги? – подсказывал судья, гневно косясь на бесплатного адвоката.
– В Краснодарский край думала переехать. У меня от мороза лицо прыщами обсыпает.
– Вы на миллион почти наворовали. Можно было в Париж эмигрировать!
– Я французский не знаю.
– Вы хотя бы раскаиваетесь?
– Конечно. Но на самом деле они ничем не отличаются. Носили бы и носили.
Бедная, бедная девочка. Да разве они могут это понять? Ничем, ничем совершенно это дерьмо не отличается. Только у них – у этих сумасшедших, готовых отдать за кусок метала триста тысяч, – по-разному колотится сердце и всё. «Чем дороже – тем красивее», – говорят им. В ответ их бычьи головки кивают: «Ага, красивее. Дайте две. Нет, три! Тёще ещё подарю».
Мама звонит мне по два раза в день и не верит в то, что я до сих пор жив. По-прежнему она убеждена, что меня или украдут, или ещё что-то. Отец больше склоняется к тому, что меня выкрадут коварные финны. В плохом настроении он пророчит мне судьбу «предателя родины», но вяло, без энтузиазма.
О своих успехах я им почти не рассказываю, а если и проговариваюсь, то это вызывает у них ступор. Молчат, а потом вздыхают: «Понятно. Молодец».
Мишка и Татьяна уехали в Батуми. Они живут очень бедно и уже имеют долги. Мишка печёт пиццу «два через два» в местном кафе, а Татьяна восстанавливается после лечения. Ей ничего нельзя. Иммунитет слабый. Впрочем, они иногда устраивают посиделки с вином и шлют мне фотографии. Я не отвечаю.
Спустя год после переезда крупная отечественная киностудия заинтересовалась моим киносценарием. Я написал его быстро, потому что придумал давным-давно. Я знал, что он понравится. Его написанию способствовало то, что я переехал в тихий Красносельский район. Подрабатывал грузчиком и ночным сторожем – охранял стройку. Там по ночам и писал.
Дело в том, что мы не живём, а реконструируем прошлые эпохи. По моим прикидкам это началось в 2000 году.
Будущее – категория запрещённая. Тот, кто о нём заикается, признаётся либо сумасшедшим, либо экстремистом.
То, что могло бы быть прошлым, настолько аморфно, что говорить о нём возможно только при условии предварительно согласованной оптики. (Метамодернистский тезис.)
Настоящее – это реконструкция, в которую вовлечены как отдельные индивидуумы, так и целые группы. (Модус отечественный. Говорить о других обществах не готов, в силу отсутствия эмпирического опыта.)
Все кругом реконструкторы, всё реконструируется. Глобальный театр от Калининграда до Краснодара, от Воркуты до Брянска.
Воронежский поэт (не важно, гений или бездарь) мнит себя не просто так поэтом, а Мандельштамом. Первый, второй или последний писатели спорят о кровавости или святости царей, императоров или генсеков.
Один мнит себя белым офицером, хотя морда бендюжья, другой красным замполитом, хотя весь «крузак» увешан иконами и до сорока душ обслуги.
Народ, что постарше, как правильный советский человек позднего апгрейда, пьёт «Жигулевское» в гаражах, смотрит «Иван Васильевича» и презирает «буржуазные ценности», но при этом исправно погашает кредит с рассрочкой на сорок дней, оплачивает болонское образование детям и одновременно ничего круче и ничего чмошнее Европы вот уже тридцать лет как представить себе не может.
Молодежь утопает в мещанстве и тупости, выступая статистом истории, как курсистки начала минувшего столетья.
Реконструкторы и реконструкция… Как самозабвенно они рядятся в форму прошлых эпох, вытаскивают пыльные флаги, твердят бесполезные лозунги. Никто не хочет быть просто поэтом, функционером, зэком, революционером. Кругом Пастернаки, Громыки, Буковские, Че Гевары.
Богатенькие думают, что они графья, ограждённые от реальности толстым слоем золота, тонкими салфетками, верными слугами и вечным предателем – плебсом. Чернь покорно соглашается на свою извечную роль крепостного. Кивает ещё до того, как барин начал повелевать.
Был моложе – мечтал зажечь фонарь будущего. Сначала опасался замыкания, а потом сомневался: а вдруг кого-то ослеплю. Теперь всё. Теперь я хочу только укрыться от этой реконструкции, не быть участником или зрителем театра с пыльным занавесом. Хочу быть сам по себе.
Поняв всё это, я сел писать мой сценарий, прочитав пять-шесть почти одинаковых книг по технике этого ремесла.
Ещё купил курсы. Там тщедушный мужичонка поучал, что автору прежде всего следует эксплуатировать миф. «Усугублять реконструкцию, возводить её в квадрат», – подумал я. Зачем использовать миф, если гораздо интереснее его создавать?
Работал я усердно и почти сразу набело. Справился за полгода. Работу подписал псевдонимом: Всеволод Продан.
Приведу выдержку сценарной заявки.
Итак, мы имеем национально-ориентированный, направленный на популяризацию отечественной культуры, новаторский, но в то же время традиционный проект с частично государственным финансированием. По сути, это театр размером с небольшой город под открытым небом. По периметру забор
