Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Мы отметим это в кафе Ciao a Te. В первый раз, когда мы переступили порог этого заведения, посетители стояли там плечом к плечу. С тех пор мы бронируем столик на субботу, раз в две недели. Это прекрасное место, куда попадаешь через кухню, здесь говорят правду. Оно стало нашим убежищем. За столиком на двоих в дальнем углу, если закрыть глаза, оказываешься в Сиене. Соуса aglio e olio[82] достаточно, чтобы ощутить себя богатым, а шоколадный маркиз[83] наполняет сладостью на три жизни. Таким образом, мы говорим Италии, что не держим на нее зла и ни в чем ее не виним.
На улице Мира до сих пор ремонт, ее мостовая ненадежна, как твоя походка. Когда мы выходили, я взял тебя за руку, как наши деды брали наших бабушек. Мишель, хозяин, поприветствовал нас и сказал: «Берегите себя». Эта фраза звучит повсюду. Я посмотрел на него, а ты смотрела вперед. Он подмигнул мне, словно говоря: «Я в курсе, что означает эта фраза». Мы дошли до трамвая, а затем добрались до 117-й палаты.
Д+214
Ты вылезла из бассейна с огромным синяком на бедре. Он только начал проходить. Это все из-за водной струи. Ты не чувствовала в левом бедре ничего, кроме покалывания, как от целой армии муравьев, и простояла слишком близко к струе и слишком долго. Теперь у тебя кровоподтек на пол-ягодицы и полноги. Тебе не больно, но твое тело страдает.
Я не знаю, делает ли случай это нарочно. На первый взгляд, я бы сказал, что нет, это мы, бедные люди, приписываем ему какие-то намерения. Случай бродит и сеет по ветру несчастье или смех, он никого не знает. Он знает, что его используют, чтобы кричать о несправедливости или обвинять кого-то другого, кроме себя, но ему совершенно безразлично, что мы о нем думаем. С тобой он ошибся. Нет смысла лишать чувствительности чувствительное существо. Он совершил ту же ошибку с твоим вниманием: он уменьшил его, он его нарушил. А ведь ты уделяешь внимание другим до такой степени, что готова отдать им все.
Или он решил, что у тебя такие неисчерпаемые запасы, что он может их у тебя изъять и направить к иссохшим сердцам. Сколько раз мы требовали от меняющегося мира, чтобы он распределял богатства более справедливо? И вот случай подловил нас на нашем собственном идеале.
Д+220
Так я и устроился у Марианны. И жду, когда ты присоединишься.
Кстати, я так и не спросил у Марианны, чем она занимается. Мне, в общем-то, все равно, ей тоже, ведь человек – это не его работа.
Я надеялся, что здесь сон вернется, но пока нет. Поход в горы, несколько часов крепкого сна или разговор с тобой – вот три странствия, которые очищали мой разум. И все они исчезли. В каком грязном состоянии я выйду из этого испытания?!
Я скучаю по суете Дома. Теперь я понимаю, почему его называют семейным. Звонок в дверь. Звонок телефона. Два евро за стирку. Ощущение, что движение не прекратится никогда. Кастрюли. Приветливые лица волонтеров. Всегда найдется кто-то, кто скажет тебе: «До вечера». Встречи с другими встревоженными. Мир вокруг, кто-то прибывает, кто-то устраивает прощальные посиделки. Находить все меньше тех, кому повезло больше нас. «Гриньетта» в паре шагов. Упавшее дерево у начала тропы. Ощущение, что ты – часть этого места. И все, я уже выучил наизусть регистрационный номер фургона.
Но это было необходимо. Уйти. Я не могу праздновать каждый твой шаг и мириться со своим застоем. У Марианны я одинок как никогда, не могу заставить работать кофеварку, путаю выключатели и не запомнил код от двери – вот что значит двигаться дальше. Вечером, когда одолевает усталость, Лулу приходит ко мне и мурлычет, жмется к ногам. Это очень теплый жест с ее стороны.
Ход времени совпадает с прояснениями. Наступила весна, утренние пробежки уже без фонарика, широко распахнутые окна не вызывают дрожи, а чтобы добраться до твоей клиники, я спокойно иду вдоль набережных Изера, делая небольшой крюк через розарий городского сада. Это занимает около часа.
Весна – хорошее время года, чтобы заново научиться жить. Птицы шумят, грязные тропинки подсохли, на террасах оживление, всюду влюбленные, спокойная нега, бодрящие фрукты, парки для чтения, ощущение, что все процветает. По пути мы скидываем с себя остатки зимы.
Давид говорит, что летом Гренобль непригоден для жизни, так что у нас есть несколько недель передышки. Я даже начал следить за погодой и прогнозом.
По пути в твою клинику находится Французский институт переливания крови. Вчера я ходил сдавать плазму, в прошлом месяце – тромбоциты, а до этого – просто кровь. Люди умирают каждый день. Закончив, я сразу записываюсь на следующий раз, медсестра уточняет установленные законом сроки, осведомляется о возрасте моих татуировок, и мы прощаемся, говоря друг другу «до встречи». Скоро они начнут думать, что я только здесь и ем. Сжимая в ладони резиновую грушу, я думаю о тех незнакомцах, которые подарили тебе свои клетки и все, что тебе было нужно. Что мы потеряем, если узнаем, кто они, как их зовут, какие у них лица? Одна из медсестер, которая разговаривает так, словно пишет стихи, говорит мне, что, если не знать, можно представить, что это все люди.
Д
17:43
Я сообщил близким и увидел, как распространилась их скорбь. Я этого ожидал, но легче мне не стало. Наоборот. Переживания родственников подтвердили серьезность ситуации. Я продолжаю спуск. На этом опустошение не заканчивается; кажется, будто ты достиг самой темной комнаты лабиринта, откуда можно только вернуться. Я брожу по ней, ищу проблески света и натыкаюсь на ручку двери, которая ведет в еще более мрачный коридор.
Я обнаружил автобусный маршрут, он ведет прямо к больнице.
Он ходит каждые двадцать минут, достигает максимальной скорости примерно на уровне другой вертолетной площадки, около шестидесяти километров в час, этого достаточно. Если мне позвонят с новостями, я буду знать, что делать. Это будет выглядеть менее эффектно, чем прыжок с пика Дю-Фу[84], но
