Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Жизнь – это не что-то само собой разумеющееся. Мы не то чтобы просились прийти в этот мир, и, независимо от того, будет наш путь тусклым или светлым, каждый из нас имеет элементарное право уйти по своему желанию и в своей манере, в своем темпе. Это я только что услышал. Когда кто-то из окружающих делал выбор умереть, я помню, как поддавался гневу. Да, я чувствовал горе, недопонимание, а еще что-то вроде гнева, граничащего с осуждением. Как будто у них не хватило смелости. На самом деле такое решение требует двойной дозы смелости. Ведь бывает, что единственное доступное счастье в жизни – уйти от всего этого, и, чтобы сделать решительный шаг, похожий на бегство, нужно встретиться с этим счастьем лицом к лицу, выдержать его взгляд, отказаться от его обещаний, не уступить и не ухватиться за последний глоток. Это не самоубийство, это глубокое уважение к собственному статусу живого существа. Это великий поступок. В последнюю секунду мне, возможно, не хватит храбрости, но сейчас у меня нет никаких сомнений. От любви к другим у меня остались лишь лоскуты, но их недостаточно, чтобы сшить себе одежду веры. Я брошусь под автобус с высоко поднятой головой, чтобы он не промахнулся. Я умру, и все будет кончено. Буду ли я уверен, что умру? Ты же упала с небес и поживешь еще немного. Чтобы не чувствовать боли, я буду думать о трех опиумах. О том, что ты ушла, зная, что я тебя люблю. О том, что ты ушла свободной. И о том, что некоторые клянутся, что там, наверху, мы снова встретимся.
Ну, а пока ты не умерла.
Ты там, наверху, в той постели, где я тебя видел. Ты борешься, против кого, против чего. Кроме тех, кто выбрал жить, мы не знаем, на кого сердиться. Мы, люди, согласны страдать, но не для того, чтобы оспаривать нашу невиновность; мы требуем виновных. Ветер? Он – вдохновение. Гора? Наш источник. Италия? Распростертые объятия. Кроме смертоносных блужданий случая, я не вижу ничего. Кроме меня, который сказал тебе не бояться, я ничего не нахожу. Если это кара небесная, то сколько бы я ни рылся в наших воспоминаниях, я так и не понимаю, что настолько преступного мы совершили. И если на скамье подсудимых буду только я, я могу сколько угодно исследовать наши ссоры – а это легко, потому что если они и были жаркими, то их было немного, – я не помню, чтобы желал тебе смерти. Как любое крошечное существо, я мог бы этому поддаться; уход требует большей смелости, чем грусть, и все сердца мира, будучи судимыми, предпочитают утешение. Но нет! Впрочем, убирайтесь прочь, проклятые вопросы священника! Я знаю, кем мы были. Представьте мне все зеркала Земли, от отражений рек до сияния витражей, я выдержу это видение.
С того момента, как я свернул на каменистый склон, где попил воды, я пообещал себе не сдаваться. Пить, есть, спать, заряжать телефон, слушать музыку, заказывать сны – я себя дисциплинирую. Если тебе понадобится вся моя сила, я буду готов.
Я займусь тем, что преследовало меня с самого утра: своим телом. Кофе и печенье – вот мой рацион выживания на этот час. Итальянский кофе, настоящий, крепкий, сладкий, мощный; его слезы, как капли вина, оставляют на чашке свой след. В холле есть кафетерий, но я там задохнусь. Я выбираю передвижную кофейню через дорогу от автобусной остановки. Смотрю направо, налево и прохожу мимо, еще есть время быть осторожным. Я прислоняюсь к деревянной стойке, на которой маленькая жизнерадостная страусиха в шлеме летчика кивает клювом. Я здороваюсь с хозяином, заказываю кофе и беру корнетто. Как это делают ясным, погожим утром. Часы на стойке показывают, что сейчас шесть вечера.
Официант, парень нашего возраста, с густой бородой на худых щеках, серебряной сережкой и кухонным полотенцем через плечо, смотрит на меня. У него лицо человека, повидавшего всякое. Прихлопнув, опустошив, заполнив, утрамбовав и вкрутив портафильтр, он решительным шагом выходит сбоку из своей кофейни-трейлера. Он направляется ко мне. Велит мне сесть за один из немногих столиков – это скорее приказ, чем приглашение. Я ни о чем его не спрашивал, я хотел постоять и в другой день непременно бы начал перечить. Но бояться нечего. Он садится и тут же ловит меня в сети своих зеленых рептильих глаз. Он напротив меня, его голова в десятке сантиметров от моей, его правая рука лежит на спинке моего стула. Он твердо спрашивает, все ли в порядке, ждет моего ответа, будь то глазами или голосом, он готов ждать, сколько потребуется. Он спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь, кроме кофе и круассана. È per me. Это для меня. Я бормочу «спасибо, нет, нет, спасибо». Его рука со спинки стула перемещается на мое плечо, я чувствую его крепкие пальцы, он говорит мне, что все будет хорошо, andrà bene, и после векового молчания твердым и гипнотическим голосом, по-прежнему не отрывая от меня глаз, произносит четыре слога: Auguri[85]. Я не знаю, что означает это слово, но сразу же понимаю, какой смысл оно несет: едва произнесенное, оно незабываемо. И мужчина уходит так же внезапно, как появился. Это длилось всего минуту, но то, что спасает, неподвластно времени. Вернувшись в свой трейлер, он громко шутит с коллегой, никто не заметил величия его поступка, однако он только что спас жизнь самого обыкновенного человека, прямо здесь, посреди смеха и запаха картошки фри. Он молча приносит мне кофе. Что он видел, этот человек? Что-то бесконечно ужасное? Другие, большинство, ничего не заметили, но он, хранящий доброту глубоко в своей сути, увидел. Он наполнил меня медовым сиропом, сладость как вода, она проникает сквозь черные стены. Это первая минута затишья с момента твоего падения, я не знаю, как долго будет действовать его забота, но я ее принимаю; малейший клочок спокойной травы, я хотел бы на нем растянуться, и чтобы ты ко мне присоединилась, и мы бы спали там две ночи подряд.
Встретил бы я его, если бы пошел в кафетерий, я не знаю и с радостью соглашаюсь, чтобы меня приняли в широкие объятия тайны. Что касается реальности, то об этом позаботятся мужчины и женщины в белом. Проезжает автобус, Бога в моей жизни по-прежнему нет, но этот незнакомец заставляет меня верить
