Райский сад - Елена Фишер

– Да, – сказал мой отец. – Но мне сегодня вечером надо отдохнуть.

Как он только мог не хотеть разговора со мной? Как он держался – не спросить, почему я его разыскивала? Я не знала, что и сказать. Я просто оставила моего отца стоять и выбежала в прихожую.

– Что ты там делаешь? – спросил он.

– Обуваюсь, – сказала я.

– Зачем? – спросил он.

– Я иду спать.

– Только не в садовый домик. Я постелил тебе гостевую кровать, – сказал мой отец.

Комната была на втором этаже и напомнила мне мою комнату дома. Она была совсем маленькая. Письменный стол со стулом. Платяной шкаф, кровать и ночной столик помещались в ней с трудом.

Мой отец закрыл окно.

– Поговорим завтра, – сказал он. И ушёл.

Я думала, что мой отец, вероятно, относится к типу «завтра-тоже-будет-день». Я не знала, нравится мне это или нет. Моя мать и я были скорее типа «завтра-я-может-умру».

Я села на кровать и натянула одеяло на ноги. Оно было такое тяжёлое, что мне понадобились для этого обе руки. Я ещё никогда не лежала под таким тяжёлым одеялом.

Может, причина была в нём, а может, в море. Мне с кровати было его видно. И я совершенно успокоилась.

В этот вечер я вставала ещё только два раза.

Я перенесла свои вещи из садового домика к себе в комнату. И принесла из кухни стакан воды.

Отец мне по дороге не встретился. Он скрывался где-то в глубине этого огромного дома.

40

На следующее утро мой отец уже накрыл стол, когда я спустилась вниз. И как раз жарил яичницу.

– Хорошо спала? – спросил он.

Я кивнула. Спала я крепко и ничего не видела во сне. По крайней мере, ничего не помнила, что было почти одно и то же.

– Ты какую яичницу любишь?

Я не поняла вопроса.

– Обжаренную с обеих сторон? Желток жидкий или твёрдый?

– А как вкуснее? – спросила я.

– Я свой ем жидким.

– Окей, тогда и мне такой.

Отец взял тарелку и выгрузил на неё два яйца. Потом он сел и намазал свою половинку булочки маслом и вареньем.

– Ты когда-нибудь ела варенье из облепихи?

Я отрицательно помотала головой. Он подал мне булочку, и я её надкусила. Варенье было сладкое и кислое одновременно.

– Билли, – спросил он наконец. – Как ты здесь очутилась? Что с твоей матерью?

– Я хотела с тобой познакомиться. Но сперва мне пришлось тебя выследить. Поэтому я пробралась в твой садовый домик, а затем проникла в дом.

– Твоя мать знает, что ты здесь?

Я сделала глубокий вдох. И потом просто сказала:

– Она умерла.

Я могла видеть, как взорвалась бомба.

Мой отец отложил нож на тарелку. Рука у него дрожала. Серебро ударилось о фарфор, и раздался тихий звон.

Я рассказала о моей бабушке и о ссоре. Рассказала, как моя мать упала, и про больницу. Остальное я опустила.

Пока я рассказывала, произошло нечто странное. Больно было уже не так, как в последний раз в кухне у госпожи Крузе.

Когда я закончила, мой отец закрыл лицо руками. Он просто сидел и не двигался. И довольно нескоро он снова поднял взгляд. Глаза у него покраснели, но оставались сухими. Моя мать мне как-то говорила, что некоторые люди плачут внутрь себя.

– Мне очень жаль, – сказал мой отец, не глядя на меня при этом. – Я очень любил её.

Мне показалось, что он говорил это самому себе. Я подумала о рисунках, которые он делал с моей матери, и я знала, что это правда. Теперь я сердилась на себя, что не взяла ни одного рисунка, чтобы потом повесить у себя в комнате.

– Но тогда почему ты нас оставил?

Теперь мой отец посмотрел на меня, не мигая:

– Так тебе сказала мать?

– Да.

– Я вас не оставлял. Это твоя мать оставила меня.

В животе у меня заурчало.

– Я сделал ей предложение выйти за меня. И вскоре после этого она ушла. Просто так. Это было двенадцать лет назад.

Я хотела спросить, почему моя мать его покинула. Почему он меня никогда не искал.

Но мой отец положил себе на хлеб остывшую яичницу и надкусил. Посмотрел в окно и сказал с полным ртом:

– Сегодня будет сухо.

Тут мне стало ясно, что сегодня я из него больше ничего не вытяну. Я видела, как мой отец замкнулся, но пока что не знала кода, который бы его открыл.

После завтрака он снова ушёл, как и поступал в последние дни.

– Я вернусь часа через три, – сказал он. На шее у него болтался бинокль, одет он был в те же тёмно-зелёные брюки. Они лоснились, как будто были мокрые.

– А куда ты идёшь? – спросила я.

– К птицам, – сказал мой отец.

– К каким?

– О, их очень много разных. Может, увижу полевого луня.

Я понятия не имела, о чём говорил мой отец. Но я знала, что не смогу целый день сидеть в кухне и выглядывать из окна.

– А можно мне с тобой?

Мой отец так и застыл посреди движения. Выглядело так, будто кто-то им управлял и вдруг по ошибке нажал кнопку паузы. Я уже как раз хотела отменить свою просьбу, как он сказал:

– Тебе понадобится другая обувь. У тебя есть непромокаемые ботинки?

Я посмотрела на свои ступни. Мои кроссовки когда-то были белыми. Теперь они стали коричнево-серыми, а на левом разошёлся шов.

– Нет, – сказала я.

– Момент, – сказал мой отец.

Через несколько минут он вернулся с парой резиновых сапог и толстыми носками. Они прекрасно мне подошли. Я подумала: не моя ли мать когда-то носила эти сапоги. Но спрашивать я не стала.

Я провела здесь всего пару дней, но уже кое-что освоила: что ветер дует всегда, вопрос может быть лишь один: насколько сильно. Я натянула на голову капюшон своего худи. Но как только мы вышли за дверь, его сдуло назад.

– Как штормит сегодня, – сказала я.

– Не-е, – сказал мой отец. – Всего-то чуть-чуть. – Он оглядел меня: – Тебе понадобится другая одежда. С этим городским барахлом далеко не уйдёшь.

Я молчала. Я понятия не имела, знал ли он, что я не могла себе позволить новую одежду. Но, наверное, он это увидел по мне.

– Нам придётся зайти к Свантье, – сказал мой отец.

– А кто это, Свантье?

– У неё тут магазин, она продаёт туристам куртки и непромокаемые штаны.

– Только туристам? – спросила я.

– Нет, конечно, кому угодно. Но местные, островные тут рождаются сразу в функциональной одежде. – Левый уголок