Райский сад - Елена Фишер

Оказавшись потом в своей комнате, я записала только две фразы: Моя мать уже тут. Единственное, что я должна делать, – это ждать.

В этот вечер я не могла заснуть.

Я спрашивала себя, почему мы с моей матерью годами ели картофельное пюре из пакетика. Ведь картофель не был дорогим продуктом. И у картофельного пюре такой простой рецепт. И ещё я спрашивала себя, как долго мне придётся ждать. Сколько времени ещё понадобится, чтобы мой отец заговорил?

Кроме того, ветер усиливался. Вначале он только поскуливал, а теперь он уже выл вокруг дома. Кровельные балки скрипели, оконные ставни погромыхивали в своих крепёжных гнёздах. Весь дом стонал и вздыхал. Ещё немного – и по небу овцы полетят.

В какой-то момент я не выдержала и встала.

Спустившись вниз, я услышала музыку. В первый момент я решила, что мне примерещилось. Я замерла в прихожей и прислушалась. Дверь гостиной стояла приоткрытой. Отец лежал на диване. Сперва я думала, что он спит, но потом увидела, что он слушает музыку с закрытыми глазами.

– Майлз Дэвис, – сказала я, и мой отец вздрогнул. – Как называется эта песня?

– Billie’s Bounce[19], — сказал отец и сел.

– Что, правда? – спросила я.

– Да. Если ты не знаешь её, то как поняла, что играет Майлз Дэвис?

– Я сказала наугад, – ответила я. – Я знаю только один его альбом. Но этой композиции там не было.

Kind of Blue?[20]

– Ага, – я не сказала ему, что такой же альбом я нашла в вещах матери. Не рассказала также, как моя мать реагировала на музыку.

– А ты играешь на каком-нибудь инструменте? – спросил отец.

Я никогда не просила об этом мою мать. Я знала, что инструмент можно взять напрокат. Но уроки-то всё равно пришлось бы оплачивать.

– Нет, – сказала я. – Но я умею притворяться, будто играю.

Я закрыла глаза и ощутила холодный металл на губах и на пальцах. Моё сердце билось в три четверти, а пальцы и ноги двигались почти сами собой.

Отец засмеялся:

– Очень профессионально.

Я открыла глаза и села рядом с ним на диван.

– Что, не можешь заснуть? – спросил отец.

Я отрицательно помотала головой.

– Ветер?

– Да. Дом слишком громкий.

– Первую бурю никогда не забыть, – сказал отец. – Мне было пять, когда здесь штормило так, что снесло половину крыши. А теперь я почти не слышу это завывание.

– Думаешь, ко всему можно привыкнуть?

– Хороший вопрос, – сказал отец. – Я считаю, что привыкаешь к тому, к чему хочешь привыкнуть.

Отец встал, подошёл к проигрывателю и переставил иглу. Она царапнула, прежде чем прозвучали первые тона. Мы слушали альбом с начала, вместе, а когда он подошёл к концу, буря уже прошла.

41

На следующее утро отец разбудил меня рано.

– Не хочу вставать, – капризничала я, натягивая одеяло себе на голову.

– Уже семь часов, – сказал отец и, уже уходя, добавил: – Ты можешь мне помочь вычистить конюшню от навоза и покормить лошадей. Встретимся внизу.

– А как насчёт завтрака? – хотела узнать я, но отец уже закрыл за собой дверь.

Внизу я его позвала, но мне никто не ответил. Видимо, он уже ушёл вперёд. В кухне я надкусила булочку, которая лежала в хлебной корзинке. Потом прихватила свою куртку.

Воздух был свежий и сырой. Ещё издалека я услышала лошадиное ржанье.

– Идём со мной, – сказал отец, когда я вошла в конюшню.

Я последовала за ним. Он остановился перед большой кучей сена.

– Вот свежее сено. Его надо раскидать по отдельным боксам. Но сперва надо убраться. – Он указал на пару вил для навоза, которые висели на крючьях в стене.

– Одни гораздо меньше вторых, – отметила я.

– Вот и радуйся, – сказал отец. – Тебе и с маленькими будет трудно управиться.

И он был прав. Было и тяжело, и противно. Отец был в тысячу раз быстрее меня, хотя я налегала на вилы изо всех сил. Отец начал с бокса напротив, и так мы параллельно продвигались вперёд – каждый по своей стороне. Отец работал быстро и размеренно. При этом он всё время насвистывал песенку, которую я не знала. Он закатал рукава рубашки, и после четвёртого бокса его виски уже блестели от пота.

Всякий раз, когда отец входил в следующий бокс, он здоровался с лошадью. Он каждую называл по имени, как будто был их старый друг. Лошадей звали Поппи и Грегор, Коричная звёздочка и Адонис, Попкорн и Бьюти, Аврора и Моби, а следующих мне уже было не слышно.

Голос у него был негромкий и такой сладкий, как будто под языком у него лежал кусочек сахара. Отец трепал их по шее, гладил по спине и по бокам и подносил к их мордам свежее сено. Они опускали головы, тихо вздыхали и чуть ли не закрывали глаза.

Мне хотя и не нравилось выгребать навоз, но лошадей я уже полюбила. Они были очень красивые. Всех цветов – от белых до чёрных – и немного взъерошенные. Здешние лошадки были не рослые и тонкие, а скорее мелкие и мускулистые, как и я.

И мне нравилось, как отец обращается с ними.

Он стал как будто другим.

Будто он был связан с этими лошадьми.

Когда отец управился со своим рядом, он продолжил чистить мой ряд с другого конца. Мы встретились посередине.

– У меня всё болит, – пожаловалась я.

– Твоя мать тоже так говорила, – сказал отец. – Примешь горячий душ, это полезно для мускулов. А я пока приготовлю завтрак.

Когда я пришла в кухню, отец наливал кофе в большие чашки. Я села к накрытому столу. Отец поставил передо мной чашку. Потом он сказал:

– А я ещё удивлялся, как твои волосы помещаются под этой твоей голубой штукой.

Я забыла свой парик у себя в комнате. Он больше не был мне нужен. Волосы у меня все выпали и теперь отрастали заново. И хотя новые волосы были ещё очень короткие, но зато мягкие и густые. Когда я проводила ладонью по голове, это ощущалось, как будто гладишь велюровую обивку нашего дивана. Отец не спрашивал, почему у меня такие короткие волосы. Вероятно, он думал, что так полагается, если ты живёшь в городе и тебе пятнадцать лет.

Вместо этого он сказал:

– У тебя и в младенчестве были густые волосы.

– И какой я была?

– Ты всегда в точности знала, чего ты хочешь и чего не