Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Ты что это, Василий? – говорит ему Швачкин. – На работе-то?
– Гонорар отмечаем, – ухмыляется Ивакин. – Ты же Принца отпустил, хотя ему все одно некуда деваться теперь, зато я своего клетчатого уж не упущу. Дадим им сейчас еще выпить и повяжем, наручники в машине есть, прямо заказчикам и доставим, ты машину поведешь, ты же трезвый?
– Я-то трезвый, Ивакин, только не он убийца, да и не убийство это было, а скорей уж самоубийство. Да и вряд ли ты этого Абсантова сумеешь поймать.
– Это его фамилия, ты у пианистки выяснил? Почему же мы его не возьмем, что ж тут сложного? Принц с одной рукой за него заступаться не будет… А ты не пей, алкаш, а то ты же нажрешься тогда с ходу, а тебе еще в банке, вон, докладывать…
– Да я и не хочу пить, – говорит Сыщик. – И больше не буду.
– За здоровье Принца! – кричит счастливая вдова. – Ты спас честь моего покойного мужа! И если пойдешь в тюрьму за святое дело, мы не оставим тебя в беде, да, Кирилл?
Тот уже и не понимает ничего, а Михалыч говорит сыщику:
– Как бы отрубить вот это все? Ведь он совсем уже не таков.
– Дай адрес, я завтра тоже к вам приду.
– Ты дай, я на первый раз за тобой заеду, – говорит Михалыч, и Алла согласно и задумчиво кивает головой. – Видишь, в чем дело: прошедшее не сразу становится прошлым, оно потом еще волочится, как хвост. Вот если ты в молодости любил – а мы все тогда, как нам казалось, любили, но любовь та кончилась не очень для тебя удачно, она еще долгое время потом болит. Но однажды ты ее щупаешь, сначала осторожненько, как больной зуб языком, – ан не болит. Ты сильнее – все равно не болит, потому что там, может быть, даже уже дырка. Это значит, что прошедшее уже стало прошлым, его все равно надо помнить и нельзя не помнить, но теперь оно тебя уже отпустило и ты тоже можешь его отпустить.
– Наверное, – говорит Сыщик. – Наверное, так. Ну наговоримся еще, а сейчас мне надо вон с тем парнем, извини…
Он подсел к клетчатому, который сейчас не клетчатый: снял свою допотопную куртку и остался в сером свитере с косичками на груди, тот обернулся к нему, а Ивакин так и ест их обоих глазами, но тихого разговора слышать не может.
– Когда ты тут появился первый раз?
– Часа в два ночи, когда он открыл тетрадку, но к этому времени он был уже пьян.
– Откуда ты знаешь, что твоя фамилия Абсантов?
– Это не фамилия, это кличка, – с готовностью отвечает тот. – В школе. Я уроки часто прогуливал, просто любил путешествовать с Джиной, вот учительница там спрашивает: «Children, who is absent today?» А все уж знают, что это про меня. Поэтому и кличка, как будто меня нет, но мне она нравится, пусть будет и фамилия тоже.
– Почему ты не уходишь, разве тебе здесь нравится?
– Нет, нам с Джиной здесь нравитесь только вы и вон те двое, а вообще нам совсем не нравится этот мир. Но мы не можем уйти, пока я не пойму, кто я такой. Вот разве что вы мне теперь это объясните?
– Сейчас проверим… – говорит Шура. – «Цвет марта голубой и желтый. Желт на солнце снег и сиренев там, куда столбы отбрасывают длинные тени…» Как дальше?
– «…Уплывающие за окном электрички, – с готовностью подхватывает Абсантов, – и только дурак пойдет в школу в такой день… Он сел на жесткую желтую скамейку, выбрав окно почище, а собака устроилась рядом на полу, положив голову на лапы, – ибо что составляет смысл путешествия? Смысл путешествия составляет глядение в окно…»
– Все верно, – удовлетворенно говорит Шура. – Ты мальчик из его рассказа. Он написал его в колонии в семьдесят шестом, тебе тогда было примерно четырнадцать, значит, сейчас тебе лет тридцать пять, все верно. Тетрадку с рассказом он послал Марине, это ты знаешь, ну, будут там еще какие-то вещи, которые тебе и не надо знать. Вот и все, ты свободен, Абсантов, ничто больше не держит тебя здесь…
– Абсантов, – вдруг говорит Кирилл, проснувшись и почти трезвым голосом. – Ты не бросай меня, мне что-то страшно…
– Я не могу, – говорит Абсантов. – Я бы и рад помочь, но, понимаешь, ведь я не отсюда, мне надо на станцию…
Он схватил свою клетчатую курточку в прихожей и выходит наружу, где собака, виляя хвостом, уже поджидает его, готовая бежать рядом.
– Эй, куда! – всполошился нагрузившийся Ивакин, достал пистолет и пытается схватить Абсантова свободной рукой за рукав, но почему-то рука его ловит лишь пустоту.
Они уже вышли и пошли с собакой по дорожке к станции при свете деревенских фонарей. А все высыпали наружу: кто ловить, а кто просто попрощаться. Абсантов с собакой удаляются, как будто плывут быстро-быстро, но в то же время замедленно, как во сне, и все понимают, что никому их теперь уже не догнать.
– Не стреляй, мудак! – успевает крикнуть Принц.
Но Ивакин уже поднял макарова и с грохотом, от которого содрогается весь поселок, зажигаются окна в домах, стреляет сначала для пробы в собаку – из бока у нее отчетливо вылетел клок шерсти, но она продолжает бежать как ни в чем не бывало, – а потом уж и в Абсантова. Тот обернулся и видит, как падает его только что обретенный брат Кирилл и на груди у него распускается алая роза…
Потому что пустая самонадеянность – думать, что зло распределяется в мире согласно нашим хотелкам, как, впрочем, и прощение, и благодать, и любовь.
Примечания
1
Рассказ полностью выдуман. Он был впервые опубликован на сайте «Новой газеты» в апреле 2020 года, не успев отлежаться, но я думаю, что всякая существенная правка «после» исказила бы его замысел. Я не стал звонить тем из судей и сотрудников КС, с кем был когда-то довольно близко знаком. Не я им судья. Поэтому в каких-то описаниях могут быть и неточности, но не в смыслах.
2
Добро пожаловать! Мы живем скромно. Рады вас видеть (англ.).
3
У тебя все будет хорошо, брат! (англ.)
4
ИГИЛ –
