Парижанки - Габриэль Мариус

Когда Оливия начала уставать, они сели на скамью возле моста, где река с журчанием обтекала каменные опоры. Именно там они поцеловались в первый раз, спонтанно, как влюбленные, а не как незнакомцы.

Поцелуй, как и весь этот день, ощущался новым, неизведанным раньше, но в то же время пронзительно знакомым, будто повторяющий сон, который спустя долгие годы стал явью.

Джек уверенно и нежно сжимал девушку в объятиях, не торопя ее, давая возможность окунуться в эти ощущения и распробовать их.

— У тебя вкус земляники, — прошептал он.

Когда они вернулись на Монмартр, слова уже были не нужны: влюбленные тесно переплелись друг с другом не только физически, но и душевно.

Джек и Оливия раздевали друг друга не торопясь, знакомясь с каждой клеточкой любимого тела. У каждого был свой заповедный сад: ее золотой треугольник волос, в котором пряталась расщелина с розовым цикламеном, и его тюльпан на крепком стебле, распускающийся навстречу ее прикосновению. И оба этих сада жаждали отдавать и принимать дары пронзительного удовольствия.

Потом нежность уступила место страсти, и они с лихорадочно стучащими сердцами сплетались, целовали, ласкали, требовали и получали, пока Оливия не привлекла Джека к себе и они не слились в единое целое.

Потом, когда тело еще гудело от наслаждения, словно колокол, девушка посмотрела Джеку в глаза и спросила:

— Ты ведь сделал это не из жалости?

— Нет, — ответил он. — Я люблю тебя, Оливия.

Глава двадцать вторая

Фильм должен был называться «Вечерние посетители», и Арлетти обещали сто тысяч франков за роль Доминик, прекрасной искусительницы, посланной дьяволом, чтобы сеять на земле отчаяние и ловить мужские души. В партнеры актрисе достались загадочный Ален Кюни, которому предстояло сыграть ее напарника из ада, и дьявольский Жюль Берри, исполняющий роль собственно дьявола.

Это была вторая работа Арлетти с Марселем Карне, тем самым, который снял прославивший ее фильм «День начинается». Карне считали самым талантливым режиссером Франции, настолько ярким, что нацисты даже закрывали глаза на его открытую гомосексуальность.

После долгого перерыва в работе «Вечерние посетители» обещали стать для Арлетти настоящим прорывом. Съемки должны были начаться в конце лета, и она решила отпраздновать заключение контракта, отправившись с Зерингом на ужин с шампанским в один из самых ее любимых ресторанов, «Вуазен» на рю Сент-Оноре — дорогое и шикарное камерное заведение. Зеринг еще ни разу там не был. Арлетти заказала отдельный кабинет, куда допускались только официанты, да и то после вызова специальным звонком. Там паре не грозили едкие комментарии и злобные взгляды. При желании можно было даже заняться любовью прямо на столе.

Однако Зеринг тем вечером был непривычно тих. Не заинтересовавшись богатым меню, он мрачно пил, односложно отвечая на радостную болтовню актрисы. Уютный кабинет, отделанный резными панелями и золочеными бра, тоже оставил его равнодушным.

— Фавн, — сказала наконец Арлетти, наклоняясь вперед и накрывая его руку своей. — Без тебя я как заблудшая овечка. Скажи мне, что случилось.

Ганс-Юрген поднял взгляд, мутный и тоскливый, а не ясный и проницательный, который Арлетти так любила.

— Я получил ответ Геринга.

— Касательно нас?

— Да.

— На ту твою глупую просьбу?

— Да.

— Разумеется, Гитлер ее отклонил.

— Да, — ответил он в третий раз.

Арлетти налила в бокал шампанского и протянула ему:

— Пей, мой бедный Фавн. Я тебе уже говорила, что буду вечно любить тебя, но не собираюсь ломать тебе жизнь замужеством.

Он взял бокал, послушно выпил и поставил назад.

— Боюсь, это не все.

— Что еще?

— Я не смею сказать.

— Тогда дело действительно плохо, — беспечно отозвалась она, хотя невольно прикрыла глаза. — Ну же, наберись мужества, дорогой. Выкладывай.

— Они хотят, чтобы я от тебя отказался. Или меня отзовут из Парижа.

Арлетти помолчала.

— А что они говорят обо мне?

— Ничего.

— Неправда. Ты просто боишься меня обидеть. Но это не так просто сделать. Геринг считает, что я слишком стара для тебя?

— Да.

— Что еще?

— Что ты соблазнительница, которая меня околдовала.

— Околдовала?

— Если точнее, прозвучало выражение eine sexuelle Hörigkeit.

— Что это значит?

— Сексуальное порабощение.

О-ля-ля!

— По мнению начальства, я пренебрегаю своими обязанностями и позорю мундир. А наша интрижка портит отношения между Германией и Францией.

— Даже больше, чем гестаповские пытки и казни?

— Не сердись, Лань.

— Но я сержусь, — возразила она. — Я ведь говорила, что ты поступил глупо. Надо было сначала посоветоваться со мной.

— Я был без ума от любви. И до сих пор обожаю тебя.

Она поерзала на бархатной банкетке.

— Что мы теперь будем делать?

— Я не могу от тебя отказаться. Без тебя мне не жить. Нужно просто будет вести себя осторожнее.

— Меня везде сопровождают взгляды, Фавн. Как я могу скрыть собственную природу?

— Мы будем встречаться тайно. В «Ритц» больше не приходи. Найдем другое место для свиданий.

— Жози де Шамбрюн предлагала мне квартиру на набережной Конти. Место очень уединенное и тихое. Я могу спросить, сдается ли оно до сих пор.

— Прости.

Актриса закурила.

— Правда, удивительно, как искусство порой повторяет жизнь? В обоих случаях мне досталась роль демонессы — поработительницы.

— И нам не дают покоя как твои соплеменники, так и мои.

Она подарила Зерингу одну из лучших своих улыбок.

— Милый, давай не будем унывать. Этот вечер принадлежит нам. Давай пить вино и наслаждаться друг другом.

Ганс-Юрген подчинился ее призыву, как и всегда. Но, делая глоток шампанского, Арлетти ощущала кислое послевкусие. Она знала, что уже потеряла любимого и окончательный разрыв — лишь вопрос времени.

* * *

Это было лето любви. После чудесной недели, проведенной вместе, Оливия вернулась на работу. Но теперь в «Ритце» все было иначе, потому что изменилась она сама. Раньше вся ее жизнь была посвящена мести за Фабриса, а сейчас Оливия знала, что исполнила свой долг, хотя едва избежала повторения судьбы жениха. Впервые девушка чувствовала себя свободной. Возможно, на нее больше не давила вынужденная верность мужчине, которого она когда-то любила и который погиб уже два года назад.

Сейчас в жизни Оливии появились другой мужчина и другая цель. Она жила от выходных до выходных, когда они с Джеком встречались, а на буднях существование казалось серым и пустым. Девушка выполняла свои обязанности в отеле и фотографировала документы, когда предоставлялась возможность, но самой собой становилась только рядом с Джеком.

Они самозабвенно предавались любви. Их страсть напоминала сад, буйно цветущий в ответ на внимательный уход. Но, несмотря на близость, Джек оставался для девушки незнакомцем, о котором она почти ничего не знала. Больше всего на свете Оливия боялась,