Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Помимо твоего тела, вот что самого худшего натворила авария: сделала нас посредственными в требовательности и превратила в вечных ворчунов. Это был бы удобный выбор, чтобы собирать жалобы, достаточно просто наклониться. Но выбор окончательный, поскольку рефлексы быстро превращаются в привычки.
К счастью, радость побеждает. Несмотря на наши прошлые разногласия. Сильные страхи еще достаточно свежи, чтобы их эхо звучало и напоминало нам цену того, что мы из них вырвались. Часто, занимаясь незначительными делами, выпивая кофе, глядя на облако в форме мыши или рассматривая путеводители в книжном магазине Arthaud, мы закрываем глаза и наслаждаемся огромным счастьем быть здесь.
В действительности нам приходится иметь дело с этими новыми партнерами – крайностями. Несчастный случай все усилил и разделил. И посеял хаос.
В один и тот же день, без предупреждения, он переносит нас от бурной радости к неуместной подавленности. От явной тяги к жизни к неуправляемой ярости.
Чего нам не хватает, так это чего-то промежуточного.
Д+298
Сегодня я чуть не забыл написать.
Это от того, что я жил и наблюдал, как ты живешь. Это занимает все время.
А счастье, когда дело касается письма, не представляет большого интереса.
Д+301
Как бы ни отдалилась от гор, ты хранишь в себе память об их музыке.
Чтобы выразить мне тревогу по поводу застоя в твоем прогрессе, ты говоришь мне о восхождении. «Знаешь, – говоришь ты, – когда стена вертикальная, ты делаешь движения одно за другим, проглатываешь метры, еще темно, ты сосредоточена и ничего не видишь с вершины». Ты не знаешь, сколько осталось, ты просто знаешь, что движешься вперед. Потом гора ложится, опасности позади, становится легче, зато дольше. Гора превращается в плато, с него лучше видно, ты приближаешься, но вершина кажется все более далекой. Она как будто отступает. И ветер, который прятался на другом склоне, снова поднимается и дует в лицо. Ты добираешься до выступа, думаешь, что все, но это лишь предвершина, а за ней еще подъем. Каждый шаг тяжел, кажется, что больше нет сил двигаться вперед и ты вот-вот вмерзнешь в лед. Ты думаешь: «Но ведь все так хорошо начиналось», ты устаешь, и велик соблазн сдаться.
Но вернуться назад было бы гораздо дороже.
Д+316
Чаще всего я встречаю тебя в трамвае.
Я замечаю тебя издалека в одном из вагонов, средний – твой любимый, он не пострадает в случае столкновения. Похоже, ты единственная, кто остался один. Одиночки, мы видим только их. В вагонах и на вечеринках они выделяются, бросаются в глаза. Одиночество их украшает, независимо от того, угнетает оно их или нет.
Мы встречаемся, крепко обнимаемся, прошло много месяцев, но я до сих пор сомневаюсь, что ты не умерла. Мне все время хочется предложить тебе прогуляться по Греноблю, и я знаю, что ты согласишься, но по твоим глазам и склоненной голове я вижу, что тебе нужно вернуться к покою, тишине растений и мурлыканью кошки.
Мы возвращаемся в квартиру. Твой процедурный день тебя измотал, город шумит, нервничает и торопится, медлительные вызывают подозрение, их хочется растоптать. Это ты выдерживаешь нужный темп, а остальной мир сходит с ума. Я открываю тебе дверь, ты садишься на диван и закрываешь глаза, погружаешься в свой мир, выглядишь разбитой, раздавленной, тебе хочется, чтобы про тебя забыли на часок-другой.
Мы и раньше остерегались, как бы не попасть в водоворот ускорения. Мы как раз для этого и путешествовали: чтобы вернуть себе контроль над стремительно ускользающим временем и не быть соучастниками его бега. Может, и не слишком много героического в том, чтобы выбрать свой темп и придерживаться его, но это уже сопротивление. Чем больше проходило месяцев, тем сильнее мы сбивались с ритма, тем больше сомневались, что когда-нибудь сможем вернуться к нормальному ходу вещей. А потом из-за твоего падения все дни перепутались, а мы так сильно замедлились, что остановились. А Земля не замедлилась и не остановилась. Так что на сегодняшний день разрыв огромен. Но мы будем сопротивляться. В этой жизни на двух скоростях ты станешь самым добрым регулятором.
Тебе не слишком нравится бывать в городе, но боишься ты не столько людей, сколько взаимодействия с ними. Ты утратила веру в свою способность жить среди других. Твое тело приняло позу, слегка наискосок, скрытую, готовую увернуться.
Спросить свой размер в отделе футболок – испытание. Ты заикаешься, теряешь дар речи, не знаешь, что ответить, ищешь меня глазами, иногда убегаешь. Тебе нужно время, а тебе подают нетерпение. Вчера в магазине FNAC[96] ты захотела спросить о планшете.
– Я не понимаю, что вы имеете в виду.
Несколькими, впрочем, мягкими словами сотрудница описала твое нынешнее место в мире, который нас приютил.
– Ничего страшного, спасибо.
Из вежливости ты сдержала слезы, вышла на улицу, свернула в глухой переулок и заплакала. От твоего вида мне стало больно и грустно. То, что ты можешь до такой степени сомневаться в своих словах, – это жестокость. Увидев тебя, я подумал, какое из этих трех наказаний самое несправедливое: больше не иметь возможности ходить, больше не видеть чудес света или больше не находить путь между своей мыслью и словами, чтобы ее выразить? Ведь мир состоит только из движений, лесов и книг.
Что же делать?! Настаивать во что бы то ни стало возвращаться в город или спрятаться в лесу и, когда совсем обнищаем, латать наши старые футболки? На данный момент у нас в доме у Марианны два балкона: один выходит на город, другой – на лес.
Я не против уединиться. Во мне таится пугающая жестокость. Во всех нас, и мы ее более или менее глубоко прячем. Это черная магма, и чем чаще я велю ей замолчать – я не хочу, чтобы ты это слышала, – тем сильнее она рвется наружу. Малейший прохожий, задевший тебя, малейший взгляд, устремленный на тебя, – я готов броситься на этих людей и, кажется, дойти до убийства. И все же ты непобедима, неуязвима, и даже скалы здесь теряются. Мягкая радикализация, говорит психолог. В определенной степени это можно считать нормой. Внутри себя золотоискатель перебирает эмоции. Чтобы добыть
