Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Я подхожу к тебе вместе с доктором. Ты не сдвинулась с места. Пульс пятьдесят семь. Это плохо?? Любое изменение, даже самое незначительное, будет меня беспокоить, и в то же время, если ничего не будет меняться, тебе не избежать смерти. Я вижу полный мешок крови, я его раньше не замечал, это твоя кровь или кого-то другого, кто одним прекрасным утром в холодном спортзале нашел время спасти мир? Я сжимаю твою ладонь, крепче, чем раньше, я бесконечно верю в твою стойкость.

Я спрашиваю даму, в опасности ли твоя жизнь, я жестикулирую, чтобы не говорить «умрет», придавать словам силу – также значит отворачиваться от некоторых. Она отвечает, что, по ее мнению, ты сильная, очень сильная, и она надеется, что нет. Надежда – моя забота, от нее я хотел бы правды, по крайней мере реальности, и снова задаю ей вопрос.

– Я наблюдаю за Матильдой уже два часа. У нее есть все, чтобы жить. Di che vivere[93].

Эта женщина внимательна. Она увидела слезы, робко выступившие в уголках моих глаз. Тяжелые слезы, которые боятся, что их заметят, которые наконец выходят наружу, но не падают, а скользят по щеке и, соленые, задерживаются на губах. Она спрашивает меня, все ли в порядке. Я злюсь, объясняю я. На себя. Это я годами таскал тебя в горы, где, если оступишься, умрешь. Я несу ответственность. За твои страдания.

– А все счастье, которое вы пережили, – о нем вы подумали? Кто был его источником? Я бы мечтала о такой жизни, как у вас. Я бы мечтала о том, чтобы мой любимый подарил мне риск.

Я признаюсь ей также в своем чувстве вины.

По отношению к той группе, к которой мы принадлежим, которую называем сообществом и у которой есть дела поважнее, чем заботиться о несчастьях людей, которые занимаются своим хобби и приятно проводят время. Мы, как избалованные дети, глумимся над этикетом и обычаями, но в непогоду кричим, чтобы кто-нибудь скорее пришел нам на помощь. Я раскаиваюсь в том, как дорого мы обходимся другим.

Она берет меня за руку без колебаний, строго. И ведет меня. К пациенту в другом конце огромной палаты, справа от входа. И мы возвращаемся к тебе, койка за койкой.

– Попытка самоубийства… Панкреатит… Инсульт… Падение с лестницы… Диабет… Тромбоэмболия легочной артерии…

У постели бодрствующего мужчины она замолкает, затем продолжает.

– Драка… Инфаркт… Инсульт…

А вот и ты.

– И Матильда. Упала, набравшись смелости и выбрав свою жизнь. Так что не берите это на себя. Будьте спокойны. Умоляю. Tranquillo[94].

Сколько жизненных сил у этой женщины, чтобы столько всего мне передать?!

Она на пять минут оставляет меня с тобой наедине. Это вне правил внутреннего распорядка, это одолжение. Снаружи темная ночь. Ты выглядишь спокойной. Ты никогда не спала на спине, и вот твое лицо приковано к потолку, раз уж ты решила попробовать, разве ты бы не предпочла Млечный Путь? Хотя со всеми этими препаратами, кто знает, может, ты считаешь падающие звезды в августе, и к пятой мы уже уснем. Вон та! Ты видела эту?!

Я снова повторяю, что я здесь, что я буду рядом, куда бы мы ни пошли, и что ты свободна от всего. Я не даю согласия на твою смерть: чтобы дать согласие, в первую очередь нужно быть вдвоем. Но если уход – твое спасение, то иди и не оборачивайся. Свобода передвижения – это не полет по небу, это также, и прежде всего, умереть по своему усмотрению. У тебя есть право покинуть этот мир. Я никогда не был на грани смерти, я не знаю, боремся мы или сдаемся, но, если есть очевидный путь, иди. И пожалуйста, позволь мне тебе солгать, я буду держаться за жизнь, что бы ты ни выбрала.

Я отхожу от твоей койки, не поворачиваясь к тебе спиной. Я оставлю тебя, в последнюю очередь – твои глаза. Я уношу с собой все, что вижу в тебе.

Что потеряет больница, если любящий человек будет спать в изножье кровати? Неужели мы так отдалились от животного, что перестали признавать силу близости тел? Однажды прибор, напичканный редкими металлами и жидкими кристаллами, будет измерять прирост выживаемости при условии, что любящие сердца остаются в контакте, и наши руки разомкнутся только тогда, когда мы поприветствуем врачей, которые верили за гранью микрона в силы невидимого.

Провожая меня до двери, врач в маске сказала, что видела в интернете сделанную тобой фотографию одной вершины, вершины в бурю, похожую на Монблан, и она великолепна. Эта женщина знает, что ты приносишь в мир; они видит людей насквозь, видит их суть, даже без рентгеновских лучей. Прощаясь со мной, она кладет руку мне на плечо. Я бы хотел, чтобы мы обнялись, я бы отдохнул хоть минуту. Я так боюсь, что жизнь потеряет свою плотность, у меня остается только трение кожи, чтобы вернуть ей форму.

Она желает мне поспать немного и заверяет меня, что, если я не буду спать, это ничего не изменит. Будь у меня слова, я бы сказал ей, что сон внезапно стал похож на подготовку к смерти. Я не хочу. И что если я буду жить вдвойне, и ночью и днем, то избыток, возможно, перейдет к тебе.

Мы делаем несколько шагов по коридору. Увидев ряды полуживых женщин и мужчин, я боюсь, что не всех удастся спасти и что врачам, как только дверь закроется, придется выбирать.

– Знаете, Матильда любила жить.

И я молча выхожу.

Д+245

Сегодня я должен был вылететь в Лион.

Мне не нравится с тобой расставаться. Самые первые разлуки, будь то на сто метров или на полдня, были мне неприятны, потому что я боялся, что с тобой случится что-нибудь плохое. Теперь все иначе; сегодня утром, уходя, я скучал по тому, что не могу провести время с тобой и твоим ореолом доблести. Твои энтузиазм и любовь в жизни заразительны и придают мне энергии. Боюсь, еще слишком рано черпать эту силу, в которой ты так нуждаешься, но, не видя тебя, я слабею.

На обратном пути ты ждешь меня у дома Марианны. В руке у тебя коробка из кондитерской. Бьюсь об заклад, внутри торт «роял». А скорее, два. Мы ничего не празднуем в одиночестве.

– С днем рождения.

Я обнимаю тебя изо всех