Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Я думал о следующем повороте тропы и только о нем. Ты думала о том, как поставить левую ногу, а затем правую. Не дальше. Именно так и следовало поступить: рассматривать следующий шаг и не поддаваться искушению измерить весь путь. Все показалось бы нам недостижимым, и мы бы поддались тому, что проклинает ночь: нетерпению. Мы – поколение избалованных, мы отвергаем время сомнений между желаемым и свершившимся. И в своем великом снисхождении незнание нам помогло.

Вторая жемчужина – это мечта.

Когда я оглядываюсь назад, это странно, но я лучше помню не само изменение твоего состояния, а моменты, когда я о нем мечтал. Люди часто забывают свои мечты, но, когда я мечтаю с открытыми глазами, я их запоминаю.

Я снова вижу себя в фургоне, мечтающим изо всех сил, чтобы ты когда-нибудь снова пошла. Это было так далеко, что казалось нереальным. Твои первые шаги, я был там, это был момент несравненного величия, но моменты, когда я о них мечтал, еще более отчетливы.

Я снова вижу себя в коридоре отделения нейрохирургии в Ла-Тронше, когда мне приходилось выходить из твоей палаты, чтобы тебе провели процедуру. Я прислонялся к тонким стенам, закрывал глаза, онемевал от усталости и представлял тебя без трубок, без дренажей, освобожденной от этих средств поддержания жизни. Я помню эти мечтания. Они ярче моментов, когда они сбылись. Я мог бы опечалиться тем, что реальность, несмотря на ценность воспоминаний, не одержала верх. Я мог бы задохнуться от гордости, считая свои мечты главой более значимой, чем твои поступки. Но я сохраняю их силу и это упорное стремление в них верить. Иногда реальности достаточно, подсказывает мне память, но разве тебе не кажется милой мысль, что на закате жизни мы сохраним воспоминания о наших мечтах, и прежде всего о них? Это было бы настоящим подарком, чтобы спокойно закрыть глаза.

Д+326

Это подтверждается.

Жизнь в доме Марианны возвращает меня в прошлое. Я напрочь потерял счет времени, повседневные заботы стерли и поглотили все остальное. С недавнего времени прошлое снова начало вторгаться, а будущее задает свои вопросы. Куда поехать в августе, чтобы тебе было хорошо? Что делать с началом учебного года? Вернуться к преподаванию или нет? Я был вне времени, а теперь снова в нем, и это не так неприятно, как я опасался.

Если я был вне времени, я был и вне мира. Я вел затворнический образ жизни, и это вторая добыча, которую мне дарит пребывание здесь. Радио передает новости, я снова иду покупать газеты, Нахель Мерзук[99] убит, и страна охвачена пламенем.

Пришло время выбираться, состояние выживания быстро проходит, и наступает мягкость. Мы оба были в самом сердце мира, там, где люди спасают других людей, там, где поддерживается жизнь. В то же время это был остров. То, что казалось нереальным – твоя авария, месяцы в больнице, стало нашей реальностью, и в невидимом движении переворота реальное превратилось в великую абстракцию. Ни вперед ни назад, вот мы и вернулись к обычному ходу вещей.

Д+336

– На кинезиотерапии мы отрабатывали приводящие мышцы, у меня такое ощущение, что вместо ног у меня два кабеля.

– Гибкость постепенно вернется.

– Но знаешь, мне больше всего ранит обратное.

– Отводящие мышцы?

– Нет, большой разрыв.

– То есть?

– Между тем, кем я была, и тем, кем стала. Между тем, что я хотела бы сделать, и тем, что больше не могу. Между тем, что происходит, и моими эмоциями. Между моим телом и головой…

– Психологи говорили, что со временем ты… мы… перестанем колебаться и вернемся к некоему подобию равновесия. Сейчас мы как два подростка, у нас одни части растут быстрее других.

– Но дело не только во мне. Главное противоречие – это взгляды других. С тех пор, как я снова начала ходить, все думают, что все кончено, что победа одержана.

– Не уверен, что все так думают. Те, кто далеко от нас, – возможно. Людям нужно, чтобы перипетии закончились. Они хотят развязки и двигаться дальше. Мы не можем их за это винить.

– Да, но по их глазам я вижу, что они ошибаются. Иногда они воображают, что я безмерно счастлива, хотя внутри я опустошена. В других случаях они думают, что я страдаю, хотя я очень счастлива.

– Давай просто забьем на это.

– Но это противоречие, этот огромный разрыв причиняет мне боль, я ничего не могу с этим поделать. Эти зыбкие представления ранят. Словно окружающие перестали меня понимать. Будто я стала нечеткой. И вот-вот исчезну. Хотя я только-только возвращаюсь к жизни.

– Ты же знаешь, что я вижу тебя бесконечно отчетливо?

– Почему же тогда другие не видят?

– Потому что мы не можем видеть всех четко. Каждый из нас настраивает свое зрение на того, кто важен. А к остальным мы просто приспосабливаемся.

Я не смею тебе этого говорить, потому что дело не во мне, но я знаю, о чем ты говоришь: о разрыве.

Между тем, что другие считают моей смелостью, и моими внутренними слабостями. Если бы ты знала, сколько всего я хотел обсудить, скрыть. Если бы ты знала, какое искушение сдаться, какие страдания и эгоизм меня охватывали. Я сопротивлялся им как мог. Знают ли те, кто восхваляет мою преданность, что иногда, вспышками, я тебя ненавижу? Знают ли они, как мне иногда хочется проклясть то, чем я занимаюсь? Благодаря испытанию и его последствиям мы знакомимся с самими собой, и это не самая безобидная встреча. А если я скрыл свои мелочные слабости и люди ничего не заметили, я знаю, что частичка этого мира – дерево, кошка, ветер – об этом знают. Нет ничего, что принадлежало бы только нам.

Д+365

У нас нет причин задерживаться в Вильнев-сюр-Вер. Тем не менее мы ждем уже три часа. Речь идет о любовном свидании. Фургон из Румынии въезжает на склад, сильно пахнет шерстью и мочой. Одна из клеток открывается, оттуда вылезает Люден и прыгает к нам, как будто знает, где прячутся сердца, которые нужно починить.

Это будет Лулу, так проще, радостнее, именно этим мы хотим заниматься. Не волнуйся, милый пес, мы не собираемся обременять тебя заботами, твоя жизнь отныне заслуживает того, чтобы быть безболезненной.

Подписывая документ о передаче животного, я увидел