Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

В грузовике ничего не помогает. Я пытаюсь есть, пытаюсь спать, стараюсь не думать, пытаюсь хоть чем-то себя занять – все тщетно. Тело пронизано страхом. Должно быть, от страха люди умирали.

Одно меня успокаивает. Я помню, что мы сказали друг другу сегодня утром. В голове крутятся наши последние слова, все, что мы говорили, и самые последние. Они были прекрасны. Даже когда ты увидела, что я не сменил футболку перед полетом, и сказала:

– Ты простудишься, заболеешь и умрешь, и сам будешь виноват.

Воспоминание может замучить. Но забыть последние фразы было бы еще страшнее.

Наступает резкий разрыв с тишиной и молчанием. А ведь мы так хорошо ладили с тишиной. Даже будучи подростком, в том возрасте, когда хочется только шума, я ею дорожил; в клубе «Немо» я танцевал, потел, кричал и внезапно убегал, просил вышибалу выпустить меня на пять минут и находил тишину в машине, в ушах звенело, и все успокаивалось. Я знал, где ее найти, и возвращался танцевать. Позже – леса, ледники, безмолвные ночи. Тишина – она как воздух, без нее перестаешь жить. Сегодня вечером я ее больше не хочу, она меня душит. Это день, когда хочется проклинать тишину. Скорые, пожарные, прибывшие на место происшествия, выключили сирены, и все стихло. И ветер тоже. Пожалуйста, больше шума, пусть наступит день и вернется гул.

Я включаю радио. Салман Рушди[100] только что получил ножевое ранение. Двадцать семь секунд, и его жизнь стала другой. Паршивый день для свободных людей. Двадцать семь секунд – примерно столько прошло между разгулом твоего купола и столкновением со скалами. Ты ощутила каждую секунду этого падения? Ты думала, что умрешь? Надеюсь, ты ни о чем не думала и просто действовала. Надеюсь, у тебя не было времени оценить, что ты вот-вот потеряешь. И твой мозг, в благодарность вселенной, перед ударом отключил сознание. За двадцать семь секунд можно много всего успеть. Прочитать в книге фразу, отчасти случайную, отчасти изысканную, например изречение Саган, которая любила в основном сумасшедшие жизни: «Смейтесь как можно больше, потому что воистину, если был у меня дар, который дороже мне всех остальных, так это как раз тот самый несокрушимый смех»[101]. Спуститься по западному склону Гран-Мон за три поворота, по девять секунд каждый. Смотреть, как улетают альпийские галки. Поднять тост, сделать глоток барберы, закрыть глаза от счастья и поставить бокалы на место. Начать, продолжить или завершить любовь. Молчать и ждать. Или умереть. То, что не удалось достичь за всю жизнь.

Еще несколько минут, и это двенадцатое августа две тысячи двадцать второго года будет прожито и окончательно уйдет в прошлое. Этот день прошел лишь однажды. Будет ли он осужден или прославлен другими днями, я не знаю, но это проклятое двенадцатое августа может похвастать тем, что омрачило радость. Кем ты себя возомнил, мерзкий день? Это будешь не совсем ты, но знай, что через год, два или тысячу я молюсь, чтобы твои повторения нашли нас, Матильду и меня, веселыми, бодрыми, ясными и чтобы легкий ветерок сзади помог мне плюнуть тебе в морду. Но я знаю: она скажет, что обижаться бесполезно, что злопамятство ни к чему и что с грядущими 12 августа мне нужно примириться. Возможно, однажды мы сделаем из тебя день крещения.

Моя рука сама, без моего согласия открывает твой блокнот, берет ручку и продолжает твой рассказ. Я в него погружаюсь. Я не уверен, что открытые раны – лучший чернильный прибор, но у меня есть только это. Возможно, когда-нибудь ты захочешь узнать, что произошло, в пятницу, затем в субботу, затем в воскресенье, и это будет благородная задача – служить напоминанием. Однажды, возможно, мы спросим себя, действительно ли мы такое пережили, правда ли мы с этим столкнулись. И только слова придут нам на помощь. Потому что писать – значит бороться с забвением и предлагать себе забыть. Писать кропотливо и тщательно – значит убедиться, что ничто и никто никогда не исказит того, через что ты прошел. Писать – значит бежать от реальности и охватывать ее целиком. Писать, в случае переменчивой жизни, – не самое ненадежное из якорей. Потому что писать, в этот самый момент, под видом муки, – мое единственное лекарство. У меня нет иного средства вернуть масштаб нашему миру, который с этого утра упорно сжимается.

Около часа ночи я выхожу на улицу. Неужели все предыдущие ночи были такими долгими?

Я снова вступаю в гонку, знаю все повороты, обгоняю всех, ты бы гордилась, я рекордсмен тура.

Я сажусь на скамейку, которая становится моей, ближайшую к твоему окну, и отвечаю Сильвену. Он говорит, что они уже в пути, и умоляет меня продержаться. Я уверен, что он знает про автобус.

Я сильно жму на глаза, чтобы успокоить сердце, я больше ничего не извлек из своего медицинского образования, кроме уверенности в том, что я не создан для того, чтобы наблюдать, как умирают живые и живут выжившие.

Я чувствую себя неимоверно одиноким. Если бы Франсуа Скойтен[102] оказал мне честь и нарисовал меня, там было бы огромное пустое пространство, я бы занял лишь край страницы, я был бы неполным. В одиночестве эта жизнь перестанет быть мне по плечу.

Гулять по снегу, выпить пополам амаретто, пересечь реку Мейе, наблюдать за любовными играми пустельги, танцевать под Blur, обниматься, смеяться, хохотать, спать на улице, прыгать в воду, бросить один снежок в воздух, а другой – в лицо, делиться не поровну тирамису, не досматривать фильмы до конца, рассуждать о том, что есть в мире хорошего и плохого, любоваться сном наших собак, ничего не делать – эти моменты даруются нам так щедро, что мы забываем их цену. С кем их теперь делить?

Я плачу. Навзрыд. Без передышки, без спазмов. Меня переполняет ужас: страх темноты, одиночества и того, что я тебя не защитил. Я хочу, чтобы мне было лет шесть, а рядом были мои родители. Когда вокруг слишком много нежности, ее нужно запасать; иногда мы получаем ее столько, что она льется через край, и тратим ее впустую. Нужно научиться ее откладывать. Она бы хранилась внутри нас, как чашка теплого молока, из которой мы по вечерам, когда нам страшно, черпали бы смелость надеяться. Но энергия нежности – как энергия солнца или ветра, ее не запасти и не сохранить. Поэтому, чтобы стало легче, мы