Лапшичная, исцеляющая сердца - Там Чаён

Одним словом, все летело в тартарары. Самое главное, что его и без того отвратительное внутреннее состояние ухудшало то, что во всем произошедшем виноват был он сам, он все привел к беде. Единственным способом хоть как-то ситуацию облегчить было то, что он предпринял: как только Вонён выписался из больницы, он сразу поехал на встречу с семьями умерших.

Не обращая внимания на десятки камер, устремленных на него, он встал перед ними на колени. Кто-то из родственников, кто сперва обвинительно ткнул в него пальцем, в конце концов не выдержал и разрыдался. Другие сидели в стороне и проливали беззвучные слезы. В итоге горько плакали все. Вонён тогда тоже впервые понял, что на самом деле умел плакать и слез у него было много.

Его отец опомнился слишком поздно. Силой оттащил сына. Гневно орал, что тот может забыть о позиции главы компании. Но Вонён пропускал все это мимо ушей. Он сделал то, что должен был сделать. Нельзя было сказать, что это он убил этих людей. Но именно из-за него пациенты, их семьи и все, кто возлагал надежды на операцию, теперь тонули в отчаянии. Он решил, что на все вопросы, заданные ему, будет отвечать только «мне жаль».

Закон, как всегда, оказался на его, на отцовской стороне и на стороне семьи Чэ. Суд в конечном счете постановил, что Вонён был невиновен. Кто-то другой, очевидно, оговорил себя, но кто именно, он не знал. С того дня Вонён заперся дома. Не включал телевизор, даже не прикасался к телефону. Отчасти потому, что хотел наконец убежать от всего. И отчасти потому, что у него не хватало мужества снова столкнуться с этим «всем» лицом к лицу. Но главное – одно слово «невиновен» не позволяло ему по-настоящему раскаяться и все отпустить.

Можно было просто отряхнуться и двигаться дальше. Жить, словно ничего и не случилось. Другие члены его семьи наверняка поступили бы именно так. Но для Вонёна это оказалось почему-то невыносимо трудным. Он раз за разом спрашивал себя: «Могу ли я жить дальше так, словно все в порядке? Есть ли у меня на это право?» Но внутренний голос молчал. Если бы он ответил «нет», то Вонён бы нашел чем заняться. Например, сделал бы все то, за что отец наверняка бы его возненавидел. Однако голос ответа не давал.

Он лишь тихо кого-то звал. Вонён сначала не мог понять, что за имя ему твердит этот внутренний голос. Но когда понял, чье оно, еле удержался от того, чтобы не начать рвать волосы у себя на голове. Ведь это имя нельзя было забывать, его невозможно было забыть. И чем громче внутренний голос звал его обладателя, тем яснее перед глазами проступало лицо. Округлое, с бледноватой кожей, короткими волосами, еще совсем юное.

Девочка не произносила ни слова. Но ее слабая улыбка впилась в его мозг. Она что-то хотела ему сказать. Вонён инстинктивно чувствовал: это было поручение, которое она передавала лично ему. Только вот что именно нужно было сделать, он не мог понять.

Тем временем ночами его преследовал один и тот же сон: он бродил по пустыне. С каждым его шагом по песку его пронзали осколки разбитых вдребезги воспоминаний. Однако они проносились сквозь него слишком быстро, чтобы даже попытаться их поймать. И потому просыпался он каждый раз с пустыми руками.

Однако прошлой ночью, на краю пустыни, он наконец-то догнал девочку. Правда, во сне Вонён даже и не знал, что все это время гнался за ней. Он просто шел следом. Шаги у нее были короткие, но быстрые. Лишь дойдя до черного каменного утеса, она остановилась и оглянулась. Вонён встретился с ней взглядом. Ее глаза блестели в некоем позыве, она что-то хотела ему передать. В тот миг, когда он почти понял, что именно, девочка внезапно развернулась и шагнула вперед, прямо в пропасть.

– Чхэи!

Он проснулся, вскрикнув и протянув руку к потолку. Все его тело было мокрым от пота, глаза тоже были влажными. За окном еще не начало светать, но Вонён больше не смог уснуть. Как только солнце встало, он велел подать машину. В этот раз он должен был во что бы то ни стало выяснить, чего добивается от него девочка.

Вонён остановился перед ее колумбарием и пристально всмотрелся сквозь стекло. Цифры на табличке говорили о том, в каком юном возрасте она умерла. Он встретился взглядом с ее лицом на фотографии. Девочка в больничной пижаме светло улыбалась. Вонён вздрогнул и опустил голову.

– Чего ты от меня хочешь?.. – с укором пробормотал он, уставившись себе под ноги. – Если ты мне не скажешь, как я пойму? Дай подсказку, что ли…

Он тяжело выдохнул и покачнулся. Упаковка, в которую были обернуты цветы, зажатые в руках, зашуршала. Он уже и не помнил, сколько ночей подряд не мог нормально спать. Вонён был на пике своей усталости.

Пустыня, что снова и снова являлась ему во сне, все меньше выглядела для него незнакомой. Казалось, если он еще немного побродит по песку, то наткнется на что-то родное глазу. Однако, куда бы он ни шел, песчаное море не кончалось.

Вонён не мог поверить, что пролежал без сознания целый месяц. Ему рассказали, что в тот самый миг, когда должна была начаться операция Чхэи, он рухнул замертво и все это время так и пролежал.

«Может, мне просто снился длинный-длинный сон про эту пустыню весь месяц?» – предсказуемо думал он. В голове снова и снова вспыхивали странные образы. Сколько бы он ни пытался их понять, приходил к выводу, что это не были воспоминания из реальной жизни. А значит, это было то, что он увидел в том долгом сне.

Однако образы всегда ускользали, забывались. Он даже не успевал понять, что что-то пронеслось через его мысли, как оно исчезало. Чем сильнее он пытался вспомнить, тем сильнее болела голова. Порой он садился на кровать и часами давил пальцами на виски, пытаясь поймать эти образы. Это было невыносимо. Казалось, еще чуть-чуть, ухватить один-единственный обрывок – и все встанет на свои места. Но память упорно не поддавалась.

Снова разболелась голова, и Вонён с силой стал давить пальцами на виски. Пока он, стиснув зубы, держался за ноющую голову, кто-то подошел. Вонён нервно сжал