Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

— Никто не знает, кому жить, а кому умирать. Вот почему он поднялся.

59

Да. Сань. Хорошо. Сань.

Ингеборг начала говорить, как Сань. Односложными словами. Короткими предложениями. Сообщения, утверждения, команды. Как для лошади. Как лошадь. Или как иностранец. Она не разговаривает ни с кем, кроме Саня, — разве что немного с Кристеллой, дочерью господина и госпожи Ингварсен, и с гладильщицами. Ингеборг обратила внимание, что взяла привычку экономить слова, даже когда ходит за покупками. Вот эти два. Там. Спасибо. Сколько слов нужно на весь вечер вдвоем в чердачной комнате? Тридцать? Сорок? Ингеборг чувствует в душе жгучую смесь сожаления и радости. Сидеть молча вдвоем в одном помещении. Кому нужны толстый роман о любви или бесконечные серенады на балконе? Они вдвоем. Вей. Достаточно.

Там. Сань. Да.

Сань — сплошные кожа и кости. Наверное, он самый худой человек в Копенгагене. Его тазобедренные суставы отчетливо выступают под кожей. Она могла бы сомкнуть пальцы вокруг его ключиц и пересчитать все ребра, как выступы на стиральной доске. Его кашель усилился, но он не хочет идти к врачу, а она не может настаивать, потому что они не в состоянии это себе позволить. Они снова задолжали квартплату. Вчера она вытащила объедки из ведра на кухне верховного судьи Блума и завернула в тряпицу. Ингеборг спрятала сверток на дне бельевой корзины. Они выживают за счет объедков, которые запивают чаем.

Да. Да.

Да, теперь она бросит его. В мыслях она поднимается, открывает дверь, проходит по галерее, идет по городу, поднимается по лестнице и садится на свое место за столом у Даниэльсенов — в тот момент, когда она чувствует, как Сань кончает в нее. Он тяжело дышит ей в шею, и она ощущает, как подергивается его тело, когда он подавляет кашель.

Закипает вода в чайнике на примусе. Сань одет и стоит, высунув голову в окно, глядя на улицу внизу. Если бы у них были деньги, он бы закурил. Ингеборг представляет трамвай, велосипедистов, женщин под зонтиками от солнца, запряженные лошадьми повозки, увиденные его глазами. Косичка свисает с шеи, болтаясь спереди. Черные волосы блестят на солнце. Он никогда не смог бы заставить себя спрятать косичку, чтобы меньше выделяться из толпы. Никогда не смог бы заставить себя поторопиться, чтобы поскорей пережить неприятный момент. На него будто не влияют давление обстоятельств и чужое мнение. Ингеборг чувствует, как стыд охватывает ее, будто заливая красной краской с головы до пят. Сань медленно оборачивается, словно знает об этом, но он просто собирается заварить чай. Ее стыд многоголов. Она стыдится того, чему однажды позволила случиться; стыдится самой себя; стыдится того, о чем только что думала. Она не может пошевелиться, когда он протягивает кружку, а потом ставит ее на табурет у кровати.

— Я принесу еду.

— Не надо. Я не хочу есть, — лжет она.

— Да. Я пойду. Я принесу еду. Оставайся тут.

Ингеборг посылает ему долгий взгляд.

— Сань, — говорит она. — Тебе надо научиться злиться.

Ингеборг остается в постели после его ухода. Удерживает в памяти его склоненное над ней лицо, узкие темные глаза, слабую добрую улыбку. Кажется, будто он в силах причинять боль только самому себе. Она знает, куда он пошел. За чем он пошел.

Она смотрит на голубую фаянсовую кружку на табурете у кровати. Лежа на спине на соломенном матрасе, разглядывает дрожащие капельки конденсата на потолке, видит волны жара, за которыми дрожат неструганые доски стены, будто весь дом вокруг нее тает. Да. Я пойду. Я принесу еду. Оставайся тут. Они двое будто изобрели свой собственный язык, который связывает их. Но в то же время все силы оставляют ее при мысли о том, насколько этого ничтожно мало.

Да. Я пойду. Я принесу еду. Оставайся тут.

Ингеборг обнаруживает, что над кружкой больше не танцует пар, а чай остыл. Ее тело тоже остыло.

Прежде Ингеборг сжалась бы, словно преграждая путь его члену. А после она бы поднялась и тщательно подмылась, выплеснув себе между ног несколько кружек воды. Она даже была благодарна клопам, думая, что они помогают ей не отдаваться слишком самозабвенно.

Теперь все это стало ненужным.

Ингеборг разработала свой собственный метод. И хотя он остается неизменным и эффективным, она долго не признает его существование. Это стало частью ее, будто слишком откровенное платье, которое она ненадолго надевает дома, а потом прячет на самом дне ящика. Сегодня она все же осмеливается достать его на свет и показать самой себе, как один из тех фильмов, что начали крутить в недавно открывшемся кинотеатре на Виммельскафтет.

Она дома, семья обедаег. Она сидит за столом, потупив взор и сложив руки на коленях. Ах, Ингеборг, смеются они беззлобно, и она поднимает голову, выпрямляется и дружелюбно улыбается им, одному за другим. Петеру, Отто, Бетти Софии… Теодору, Дортее Кристине и, наконец, мужчине слева от нее, этому светловолосому Рольфу и все же не Рольфу с косым пробором в густых волосах, в нарядном пиджаке в серую полоску и с искорками в глазах. Именно этот очаровательный господин вызвал всеобщий смех, и вздох Саня в постели превращается в одобрительные слова ее семьи, обращенные к ней: Ах, Ингеборг. Она находится в круге света, исходящем от светловолосого мужчины. Он пожимает ее руку под столом. И этого хватает. Этой фантазии вполне достаточно, чтобы быть уверенной: она не забеременеет.

60

Сань знает, что похудел. Когда ему приходится остановиться, чтобы отдышаться, он отчетливо ощущает бедренные суставы под своими ладонями, так же как чувствует длинные твердые кости бедра под тканью халата и кожей, когда стоит согнувшись, уперевшись руками в колени. Сейчас скорее утро, чем ночь, и Сань скорее спешит расстаться с деньгами, чем с одеждой. Он выиграл, но не может пойти домой. Он думает о журавле.

— Тут слишком много денег, — говорит она. — Я не беру с тебя больше просто потому, что ты желтокожий и косоглазый. Я спала с мужчинами, у которых не хватало то одной части тела, то двух, а то и всех разом, с русским карликом и с парнем, покрытым крокодильей кожей, в том числе и там.

Сань впервые смотрит на эту женщину. Он похожа на карточную даму с волосами, искусно уложенными в высокую прическу, густо накрашенным лицом, квадратным подбородком и пристальным взглядом пустых глаз.

— Забирай все деньги. Или я уйду.

— Ладно, — говорит она и открывает ящик стола. — Ты чертовски