Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Они заставили ее бояться, что она родит чудовище. Теперь на ее кровати лежит ребенок. Ингеборг чувствует: несмотря на тоску по рухнувшей мечте, в ней растет желание — она хочет Саня всего и полностью. Они лгали — Сань доказал обратное. Своим особым, противоположным способом. Который понимает только она. Она может положиться на него.
66
— Откуда ты знал, что это мальчик?
— В моем роду тысячу лет первым рождался мальчик.
— Это твой ребенок. Ты должен дать ему имя. Китайское имя.
Он думает о своем брате, о Чэне. Но нет. У ребенка должно быть датское имя.
— Давай выбери уже что-нибудь. Сейчас, Сань.
Он бы хотел, чтобы у него самого было такое легкое дыхание.
— Оге.
— Оге? Почему?
— Я проходил мимо таблички. На ней было написано: «Оге». Хорошо?
— Хорошо, что Оге спит.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Фредериксхавн, 1906–1909 годы
67
Мерные удары колокола разносятся над водой, и Ингеборг пытается сделать глубокий вдох. Есть какое-то чувство свободы в том, что она не знает, что это за колокольня. Она видит длинный шпиль в окружении еще четырех, поменьше; серый шифер на крышах влажно блестит. Красивая церковь с арочными окнами стоит на невысоком холме, при таком освещении кажется, будто она песочного цвета.
На письмо ответила Ингеборг. Она не знает, как долго Сань носил его в кармане. Письмо написал человек, который выкупил гостиницу, и теперь он предлагал Саню работу. Единственное, что она смогла выпытать у Саня, — он познакомился с этим человеком в кабаке. В письме она назвала себя «невеста Саня Вун Суна». Через три недели пришел ответ. Их с радостью примут. Сань сможет тут же начать работать кельнером.
Ингеборг замечает приземистую белую башню с бойницами и красной черепичной крышей. Скаты крыши — как у пагоды. Башня расположена ближе к воде, чем церковь. По обе стороны от нее тянутся высокие и узкие деревянные сараи, а дальше открывается вид на городок. Слева — длинный холм, который вскоре остается позади, и небольшие озера.
Пароходик, приближающийся к пристани, подбрасывает на волнах, и она опускает взгляд. Все, что они взяли с собой, лежит перед ними, прикрученное веревками к палубе.
На скамье рядом с Ингеборг крепко спит Оге, запеленатый в одеяло. Его закрытые глазки похожи на щели, черная челочка лежит на лбу косым шлемом. Этот мальчик — ее доказательство. Сань пожертвовал всем ради нее, но и она принесла жертву Ради Саня. Тут еще и другое. Ингеборг самой трудно в это поверить, но присутствие Оге неожиданным образом успокаивает ее. Каждый раз, когда она нянчит мальчика, грусть медленно, будто дым, наполняет все ее существо, но в то же время она Чувствует облегчение и душевную полноту, от которых на гу ах появляется улыбка. Так не должно быть, но этот совершенно чужой для нее ребенок — доказательство того, что именно это и есть ее жизнь.
Ингеборг поднимает глаза. Она надеется, что здешний свежий воздух будет полезен здоровью Саня. В последние полгода ему становится хуже и хуже. Каждое утро начинается с ритуала кашля, словно его легкие так же хрупки, как его тонкие запястья.
Ингеборг никогда раньше всерьез не думала об этом — что можно уехать из Копенгагена и начать жизнь заново, в совсем другом месте. И вот теперь они приближаются на пароходике к незнакомому городу. Она сидела с картой на коленях и вела пальцем от Копенгагена через все королевство в землистобежевых тонах, от города к городу, отмеченных пустыми кружочками, а кружочки эти соединены между собой разветвленной сетью черных линий. Названия некоторых городов ей знакомы, но о большинстве она никогда даже и не слышала. Через Зеландию, через весь Фюн и Ютландию. Суша окружена водой, фьорды и озера обозначены короткими голубыми линиями, голубые круги и спирали похожи на отпечаток пальца. А ее палец продолжал движение вверх по Ютландии, почти до самого края карты. На побережье, у моря, название города — Фредериксхавн.
Ингеборг медленно моргает. Другой город. Так легко. Здесь те двое не будут стоять в каждой подворотне. Здесь никто не знает, что Оге не ее ребенок. Пустой кружочек, который ты сам можешь заполнить.
Порт похож на каменные клещи: два внешних мола словно пытаются схватить корабли и затащить в укрытие, спрятать от морской стихии. Ингеборг передается облегчение, охватившее пассажиров на борту: они говорят оживленнее и оглядывают свои пожитки — теперь у них есть уверенность, что путешествие завершилось благополучно. За первым рядом огромных валунов гавань разделена длинными каменными молами на несколько заводей, где покачиваются на воде суда. Пароходик скользит мимо леса мачт: рыболовецкие катера, кечи, йолы, рыбовозы и почтовые лодки. У берега на воде лежат бревна, похожие на крокодилов в африканской реке, — Ингеборг как-то видела картинку в книге. Вскоре она уже может разглядеть людей за работой. В одном месте не менее дюжины мужчин вытаскивают на сушу парусник, осторожно вращая колесо огромной лебедки. В другом — строят новое судно, опутанное лесами, поддерживающими узкую платформу, по которой вдоль борта движутся рабочие. Корпус корабля из изогнутого и обструганного светлого дерева чем-то напоминает человеческие ребра.
— Спасибо, Сань.
Ингеборг оборачивается к Саню, сидящему по другую сторону от Оге. У него все та же поза — сидит, выпрямив спину и положив ладони на колени, смотрит прямо перед собой.
— Как ты думаешь, Сань, это гостиница «Дания»? — спрашивает Ингеборг и указывает на средний дом в ряду из трех, на площади, выходящей к гавани.
Дом на этаж ниже соседей, но значительно шире их. По фасаду между окнами первого и второго этажа тянется надпись, но Ингеборг пока что не может ее различить. Напрасно глаза пытаются сложить расплывающиеся буквы в ожидаемое — «Гостиница "Дания"». Там же, на площади, растет величественный дуб, крона которого возвышается над трубами самого высокого из трех домов, и Ингеборг невольно представляет, как их маленькая семья сидит под этим деревом. Солнечные лучи пронизывают листву, набрасывая пятнистый узор на их одежду, на руки и щеки, на личико еще одного ребенка, щурящегося от яркого света и смеющегося беззубым
